Около одиннадцати Анастасия уже лежала в спальне за плотно притворённой дверью, но это почти не помогало. Низкие мужские голоса всё равно просачивались сквозь стену, глухо отдаваясь в тишине. Она смотрела в темноту и слушала, как собственный муж охотно соглашается с братом, рассуждающим о том, какие женщины нынче корыстные и избалованные.
В субботу утром Анастасия вошла на кухню — и замерла у порога.
Мойка была доверху набита тарелками в жирных разводах; между ними торчали вилки, ложки и стаканы. На плите стоял противень после запечённой картошки, залитый маслом так, будто его и не собирались отмывать. На обеденном столе тянулась липкая плёнка из пятен, крошек, луковых ошмётков и скомканных салфеток. Возле самой раковины красовались две пустые бутылки из-под пива.
До мусорного ведра от них было меньше шага.
Анастасия медленно подошла к стене и сняла с крючка пёструю кухонную тряпку. Внутри уже не шевелилась ни обида, ни желание снова всё уладить, промолчать, сгладить, не раздувать. Осталось только ясное, ледяное понимание: её дом окончательно превращают в дешёвую забегаловку, где она почему-то обязана быть уборщицей, поваром и официанткой одновременно. Она аккуратно сложила тряпку в четыре раза и убрала её в нижний ящик гарнитура.
Потом включила чайник, насыпала себе растворимый кофе и выпила его у окна, не поворачивая головы к кухонному разгрому за спиной.
После этого Анастасия спокойно переоделась, взяла сумку и вышла из квартиры. Решение внутри уже стало твёрдым: собственные выходные она больше не собиралась проводить в роли бесплатной прислуги. На улице было солнечно. Она доехала маршруткой до торгового центра, сделала маникюр, неторопливо прошлась по магазинам, купила новую помаду. Потом взяла капучино на фудкорте и просто сидела за столиком, наблюдая за людьми и наслаждаясь редким ощущением: сейчас ей не нужно никого кормить, убирать за кем-то и угадывать чужие желания.
Домой Анастасия вернулась только к трём часам дня.
В квартире стояла странная, настороженная тишина. Из гостиной доносилось невнятное бубнение телевизора. На кухне картина почти не изменилась: к вчерашней горе посуды добавились две немытые кружки после утреннего чая и пустая упаковка от сосисок.
На щелчок замка из коридора вышел Артём. Волосы у него торчали в разные стороны, лицо было помятое, а на домашней футболке темнело пятно.
— Настя, ты где ходила? — спросил он недовольным тоном. — Мы в час проснулись, а завтрака нет.
— Ездила по делам в город, — спокойно ответила она, разулась и прошла в ванную вымыть руки.
— Ну хорошо, выходной, допустим. А обедать мы будем? Максим там уже животом урчит. У него, между прочим, гастрит.
— Не знаю, что вы будете есть на обед, — Анастасия тщательно промокнула руки полотенцем для лица. — Я себе сделаю овощной салат.
Артём застыл в дверях ванной.
— Какой ещё салат? А нам что?
— Ты же собиралась суп варить. Вчера говорила про бульон.
— Бульон лежит в кастрюле. Пока в состоянии сырой курицы. Овощи — в ящике. Картошка — под раковиной, — ровно, почти без интонации перечислила Анастасия.
— Ты издеваешься? Брат приехал отдохнуть!
— А я в собственном доме батрачить не нанималась.
— Настя, ну не начинай. Сварила бы быстренько борщ.
— Или макароны с тушёнкой по-флотски сделала, — тут же добавил он, будто предлагал самый простой и очевидный вариант.
Анастасия подняла перед собой руки, показывая аккуратные красные ногти.
— У меня свежий маникюр. Гель-лак. Вода сушит кожу, мастер сказала беречь. Так что справитесь сами. Вы взрослые мальчики, до плиты дотянуться сможете.
Лицо Артёма налилось багровым цветом. Он уже открыл рот, явно собираясь выдать привычную речь про гостеприимство, семью и женские обязанности. Но Анастасия даже не стала слушать: спокойно обошла его сбоку и прошла в спальню.