Тем вечером зять снова, как уже вошло у него в привычку, решил унизить меня за ужином.
— Кушай, кушай, приживалка, — бросил он сквозь зубы, даже не взглянув в мою сторону. — Удобно, небось, на чужой шее сидеть.
Домашние давно привыкли: я на такие слова не отвечаю. Сижу тихо, будто ничего не слышу, и вместе с ложкой супа проглатываю обиду. Но в тот раз внутри словно что-то оборвалось. Я без единого слова поднялась, подошла к комоду, вытащила оттуда аккуратную папку с документами, достала один листок и положила перед ним. Это был чек. Чек на тот самый обеденный стол, за которым он только что назвал меня нахлебницей.
— Вот, Артём, — сказала я ровно. — Документ на этот стол. Его покупала я. Посмотри внимательно, чьи там деньги.
Меня зовут Наталья Сергеевна, мне шестьдесят пять лет. Последние годы я жила вместе с дочерью Ириной, её мужем Артёмом и внуками. И жила, как они считали, на их милости. В самом унизительном положении, какое только можно представить, — в положении лишнего человека в собственном доме. Хотя правда была совсем другой. Но расскажу всё с начала.
Пять лет назад я похоронила мужа. После него у меня осталась наша двухкомнатная квартира, которую мы с ним наживали всю жизнь, и пенсия. У Ирины своего угла не было никогда. Они с Артёмом годами мотались по съёмным квартирам, то там поживут, то тут, а своего так и не нажили. Когда я осталась одна, мне стало и пусто, и страшновато. Я сама предложила им переехать ко мне. Зачем, говорю, отдавать деньги чужим людям, если квартира у меня просторная? Вам легче будет, да и мне не так одиноко.
Так они и перебрались. Вместе с моими внуками — Матвеем и Варварой. Сначала мне казалось, что теперь в доме снова появится жизнь: детские голоса, запах ужина, разговоры по вечерам. Но очень скоро выяснилось, что я ошибалась.
Артём, мой зять, оказался человеком неприятным и мелочным. На работе он нигде долго не задерживался: то начальство плохое, то коллектив не тот, то обязанности ему не по чину. Денег приносил мало, зато самомнения у него было хоть отбавляй. И постепенно он почему-то решил, что это не я пустила их к себе, а они, великодушные, приютили старую мать. Будто я живу за их счёт, а не они пользуются моим жильём.
Сначала его уколы были осторожными, вроде бы случайными. Потом он осмелел. То я не так села, то не то сказала, то слишком долго свет горит на кухне. Мог бросить при всех:
— Мама, вы бы поаккуратнее с продуктами. Сейчас всё дорого.
Или:
— Телевизор целый день работает, а платим-то не вы.
А потом появилось его любимое слово — «приживалка». Сначала он произносил его как будто шутя, с кривой усмешкой. Потом уже без всякой шутки, зло, с прищуром. Мол, сидишь у нас на шее и ещё недовольна.
Но больнее всего, знаете, было не от его слов. Самое тяжёлое — молчание Ирины. Моя родная дочь слышала, как её муж унижает мать, и ни разу не остановила его. Может, боялась ссор. Может, привыкла. А может, в глубине души уже и сама начала так думать. Она просто опускала глаза в тарелку и делала вид, что ничего не происходит. И это её молчание ранило меня сильнее любых Артёмовых оскорблений.
Однажды он опозорил меня при посторонних так, что я готова была сквозь пол провалиться. К ним пришли его приятели с жёнами, сидели за столом, выпивали, смеялись. Артём уже был навеселе, вдруг кивнул в мою сторону и громко, на всю комнату, заявил:
— А это моя тёща, наша домашняя приживалка. Живёт при нас припеваючи: мы её кормим, поим, содержим.
Все за столом засмеялись, а я сидела красная от стыда и не знала, куда деть глаза. И ведь происходило это не где-то у чужих людей, а в доме, который всю жизнь был моим.