Стол был добротный, тяжёлый, дубовый — не какая-нибудь дешёвая развалюха. Два года назад я сама его купила, потому что прежний уже шатался и вот-вот должен был сложиться. Тогда Артём только руками развёл: мол, денег сейчас нет, обойдёмся как-нибудь. Вот я и не стала ждать милости, пошла и заплатила сама. Из своей пенсии. И чек, конечно, не выбросила.
Именно его я первым достала из папки и положила перед Артёмом.
— Смотри внимательно, Артём, — произнесла я неожиданно ровно. Даже сама удивилась, что голос не сорвался. — Это чек на тот самый обеденный стол, за которым ты сейчас сидишь и называешь меня нахлебницей. Дата есть? Сумма есть? Видишь, кто платил? Я. Из своих денег. Но не торопись, это ещё не всё.
Я вернулась к комоду и начала одну за другой доставать бумаги. Сначала квитанции за коммунальные услуги — за все три года, аккуратно сложенные, оплаченные мной. Потом чеки из продуктовых магазинов. Затем документы на квартиру, где чёрным по белому было указано: собственница — я одна. Следом пошли чеки за обувь для внуков, за их кружки, за занятия.
Я выкладывала всё это прямо перед ним, на тот самый дубовый стол, и спокойно повторяла:
— Это оплачивала я. И это тоже я. И вот это — опять я.
Бумаги росли перед Артёмом целой стопкой. Не слова, не обиды, не мои слёзы — доказательства. Простые, сухие, с печатями, датами и суммами. И они лучше любых криков показывали, кто на самом деле кого содержал в этом доме все эти годы.
— А теперь, Артём, посчитай, — сказала я, глядя ему прямо в лицо. — Квартира моя. Коммуналку закрываю я. Значительную часть продуктов покупаю я. Внуков одеваю, обуваю, помогаю с их занятиями — тоже я. Готовлю, стираю, убираю, с детьми сижу — опять я. А ты три года позволяешь себе бросать мне в лицо слово «нахлебница». Так вот, дорогой зять, запомни: нахлебница здесь не я. Нахлебник в этом доме — ты. Это ты живёшь в моей квартире, ешь за столом, который куплен на мои деньги, пользуешься моим трудом и ещё смеешь меня попрекать. Я терпела тебя из жалости. Ради дочери. Ради детей. А ты решил, что можно сесть мне на шею окончательно.
Артём замер. Рот открыл, будто хотел что-то выпалить, но слов не нашёл. Лицо у него пошло неровными красными пятнами, пальцы вцепились в скатерть, кулаки побелели. Только возразить было нечем. Всё лежало перед ним — не поспоришь, не переврёшь.
И тут Ирина, моя дочь, вдруг закрыла лицо руками и заплакала. Не тихо, не украдкой, а так, будто в ней разом прорвало всё, что она годами давила.
— Мамочка, прости меня, — выговорила она сквозь рыдания. — Прости. Я ведь всё понимала. Всё видела. И молчала. Испугалась, спряталась, предала тебя. Родную мать предала перед ним.
Потом она резко повернулась к мужу. И я, честно сказать, такой свою тихую Ирину никогда не видела.
— А ты собирайся, — сказала она ему уже совсем другим голосом. — Хватит. Три года я слушала, как ты унижаешь мою мать в её собственной квартире, и молчала, потому что боялась. Всё, больше не буду. Либо ты сейчас при маме просишь прощения и начинаешь вести себя как нормальный человек, либо ищешь себе другое жильё. Это мамин дом. Здесь хозяйка она, а не человек, которому позволили пожить.
Артём чемодан доставать не бросился. Сразу как-то обмяк, сдулся, стал мямлить извинения, путаться в словах. Но я прекрасно видела: не совесть в нём проснулась. Просто понял, что идти ему некуда. Угол-то был мой.
Я дала ему договорить и сказала спокойно, но так, чтобы дошло окончательно:
— Оставайся, Артём. Ради Ирины и детей. Но заруби себе на носу: это мой дом. Я здесь не приживалка и не нахлебница. Я хозяйка, которая вас пустила, кормила и помогала. Ещё раз услышу от тебя это слово или что-то похожее — в тот же день соберёшь вещи. И ещё знай: квартиру я завещаю не тебе, а внукам напрямую. К ней ты никакого отношения иметь не будешь. Поэтому советую впредь разговаривать со мной уважительно.
После того вечера в нашей квартире будто воздух сменился. Артём притих, стал обходительным, даже посуду со стола убирал и денег в дом приносил больше, видно, крепко испугался оказаться за дверью. Ирина словно очнулась.