За этим самым столом, с закусками, которые я с раннего утра резала, жарила и раскладывала по тарелкам, меня же выставили человеком, живущим на чужой шее. Я тогда молча поднялась, ушла в свою комнату и почти до рассвета проплакала в подушку. А утром Артём вошёл на кухню как ни в чём не бывало и спросил:
— Мам, что у нас на завтрак?
Будто вчерашних слов не существовало. Для него, наверное, и правда ничего особенного не произошло. Он был уверен: так можно, так нормально.
А я всё это время терпела. И молчала. Не потому, что не понимала, как меня унижают. Понимала прекрасно. Но внуки… Я любила их до дрожи и боялась, что стоит мне возмутиться, Артём начнёт запрещать им ко мне тянуться, станет настраивать против меня, ограничивать встречи. Да и, если честно, одиночества я тоже страшилась. Выгоню их — и останусь в пустой квартире одна, как перст. Уговаривала себя: пусть лучше при семье меня считают лишней, чем я буду хозяйкой в тишине, где даже поговорить не с кем. Так и жила. Терпела год. Потом второй. Потом третий.
Хотя на самом деле всё было ровно наоборот. Не я за их счёт существовала. Это они устроились на мне — все четверо — и даже не замечали этого.
Чья была квартира? Моя. Они жили в моих стенах и за жильё не отдавали ни гривны. Коммунальные кто закрывал? Я. Со своей пенсии. Артём пару раз бросал между делом, что свет и воду, мол, надо оплатить, но ни одной квитанции в руки так и не взял. Всё делала я. Откуда появлялась еда в холодильнике? Как минимум половину продуктов покупала я, потому что у Артёма постоянно «денег нет». Детям обувь — я. Кружки и секции — я. Ирине то на лекарства подкину, то к стоматологу помогу. Вся моя пенсия, до последней гривны, уходила в их быт.
И это ещё только деньги. А сколько было работы руками? Я готовила на всех, стирала, гладила, убирала, сидела с внуками, пока их родители пропадали на работе. В этом доме я была одновременно кошельком, кухаркой, няней и уборщицей. И после всего этого меня называли нахлебницей.
Больнее всего было не из-за самих трат. Я ведь держала весь этот дом на себе, как будто без меня он рассыпался бы в один день. Артём с Ириной утром убегали по своим делам, а хозяйство оставалось мне. Вставала я в шесть: завтрак приготовить, детей поднять, умыть, причесать, собрать портфели, проводить в школу. Потом полы, пыль, стирка, магазин, обед, чтобы к их возвращению всё было горячее. Внуков встретить, уроки проверить, накормить, отвести на занятия. Вечером — ужин, гора посуды, бельё с гладильной доской. В шестьдесят пять лет я вертелась без отдыха, без выходных, без отпуска и даже без простого человеческого «спасибо». За няню и домработницу им пришлось бы платить такие деньги, о каких они и думать не хотели. А я всё делала бесплатно, ещё и доплачивала из своей пенсии. И вот это у них называлось «сидеть на шее».
Но в тот вечер Артём окончательно перегнул палку. Он был чем-то раздражён и снова начал ворчать:
— Развела тут хозяйство за наши деньги, — процедил он. — Нахлебница.
«За наши деньги». Именно эти слова будто ударили меня по лицу. Какие ваши, Артём? Какие такие ваши? В тот момент у меня словно пелена с глаз спала. Хватит, сказала я себе. Хватит, Наталья. Сколько можно позволять вытирать о себя ноги в твоём же собственном доме?
Я молча отодвинула стул, поднялась из-за стола и пошла к комоду. Бумаги я всегда хранила аккуратно: чеки, квитанции, расписки — всё по папкам, всё разложено. И там лежали документы даже на тот самый обеденный стол.