По пути я зашла в магазин, взяла пару килограммов картошки и сетку яблок. Шла домой и думала только об одном: сейчас лягу хотя бы на час и наконец-то отосплюсь среди бела дня.
Но уже у двери что-то кольнуло. Замок был закрыт только один, хотя обычно мы щёлкали оба. На коврике стояли незнакомые бежевые сапоги на каблуках. Рядом — обувь свекрови: старые коричневые сапожки со стёртыми носами.
Из нашей спальни слышались голоса.
— Восемнадцать метров, — произнёс молодой, слишком бодрый женский голос. — Для спальни очень неплохо. Окно во двор — тоже плюс, тишину покупатели ценят.
Пакет я выпустила прямо на плитку. Яблоки рассыпались, покатились по прихожей, одно юркнуло под тумбу для обуви.
В спальне, возле окна, стояла девушка лет двадцати восьми. В руках она держала край жёлтой рулетки. Второй конец был у Галины Степановны. На нашей кровати, прямо поверх покрывала, лежала чужая папка, рядом — телефон с включённой камерой. На ремешке у девушки болтался пушистый брелок-клубничка.
— Добрый день, — сказала я, стараясь говорить ровно. — Вы кто такая?
Девушка тут же растянула губы в профессиональной улыбке:
— Дарья, агентство «Новый адрес». Мне сообщили, что владельцы не против продажи. Я пока только размеры снимаю.
— Владельцев двое, — ответила я. — Одна из них сейчас стоит перед вами. И она против. Всего хорошего.
Дарья растерянно посмотрела на свекровь.
— Галина Степановна, вы же говорили…
— Мой сын согласен, — сухо произнесла та.
— Ваш сын на работе. А без моей подписи его согласия всё равно недостаточно. Дарья, я вас больше не задерживаю.
Надо признать, сообразила она быстро. Рулетку смотала, папку сунула под мышку, в прихожей обулась почти на ходу. Уже у самой двери положила на обувную полку визитку.
— На всякий случай, — сказала она.
Я спорить не стала.
Галина Степановна осталась. Ключ у неё был свой, запасной. Мы дали его четыре года назад, когда уезжали в Ужгород: нужно было, чтобы кто-то поливал цветы. Потом он так у неё и остался. Никому в голову не пришло попросить обратно.
— Вы вообще понимаете, что делаете? — спросила я. — Приводите постороннего человека в мою спальню, пока меня нет дома?
— Я только хотела узнать, сколько квартира стоит, — ответила она. — Просто цену.
— Цену вам Тамара из сорок восьмой квартиры уже называла.
Свекровь промолчала. Села на пуфик в прихожей и принялась застёгивать сапог. Молния застряла посередине. Она дёрнула один раз, второй, потом опустила руки и так и сидела, зажав бегунок двумя пальцами. Пальцы у неё дрожали.
Я несколько секунд смотрела на неё. Потом присела, отогнула край голенища и застегнула сапог сама. Там всего лишь подкладку зажевало.
— Я его одна поднимала, — сказала Галина Степановна, не глядя на меня. — Антона. Юрий умер, когда Антону двенадцать было. Он не плохой, Валерия. Просто ему всю жизнь не везёт.
Голос у неё был не злой. Не привычно колючий. А какой-то выжатый, старый. Таким тоном она со мной ещё ни разу не говорила.
— Думаешь, мне приятно с рулетками по чужим квартирам ходить? — добавила она тихо.
Я выпрямилась.
— Галина Степановна, оставьте ключ, пожалуйста.
Она поднялась, застегнула пальто на все пуговицы.
— Ключ мне сын давал. Ему и верну.
И ушла.
Яблоко из-под обувной полки я достала только через неделю. Оно уже сморщилось.
Антону я позвонила в тот же вечер. Не Даниилу — именно Антону. Мы договорились встретиться в субботу возле бывшей автомойки. Он теперь там ставил машину, когда ждал заказы.
Ворота мойки были забиты досками, а на вывеске облезшими буквами всё ещё значилось: «Блеск за пятнадцать минут». Антон сидел в своей серебристой «тойоте» с заведённым мотором и грелся. Я села на пассажирское сиденье. В салоне пахло дешёвой ёлочкой-ароматизатором и чебуреками.
Ему был сорок один. Он располнел, лоб заметно облысел, на куртке темнело пятно от кетчупа. Говорили, в детстве он был самым красивым мальчишкой во дворе. Я не знала — тогда меня рядом не было.
Антон кивнул на пакет, лежавший на панели:
— Чебурек будешь? Ещё тёплый.
— Нет.
Я не стала заходить издалека.
— Сколько стоит машина?
Он покосился на меня.
— Ну… если не спешить, тысяч триста двадцать гривен можно выручить.
— Продай. Наши сто двадцать тысяч я тоже отдам. Получится примерно четыреста сорок. Закроешь долг сам, мать останется в своей квартире, и больше никто никому ничего не должен.
Он потер шею и усмехнулся. Только смешного в этой усмешке не было.
— А работать я на чём буду? Я же на ней таксую, Валерия. Это мой заработок. Продам — и что дальше? Снова к матери на шею?
— Ты и так у неё на шее. Только теперь вместе с её квартирой.
— Тебе легко рассуждать. У вас жильё уже выплачено.
— Потому что мы его выплачивали.
Антон замолчал. Смотрел перед собой на облезшую вывеску автомойки.
— Я её не заставлял квартиру закладывать, если тебе интересно, — сказал он наконец. — Она сама предложила. Сказала, так процент будет меньше.
Может, и правда сама. Я так до конца и не поняла, кто из них первым это придумал. А потом спрашивать Галину Степановну уже было поздно.
— Мать сказала, что вы разменяете квартиру, и все вопросы решатся, — добавил он.
— Мать много чего говорит.
Он снова потер шею.
— Я подумаю. В пятницу наберу.
Но он не позвонил. Ни в пятницу, ни позже.
Одобрено, осталось подписать
В воскресенье утром на кухню пришёл Кирилл.