— Пускай смотрит, какая у неё мама. Может, хоть она так жить не станет! — Вадим с силой бросил на кухонный стол свою тёмную куртку.
Полина даже плечом не повела. Она тихо захлопнула тетрадь, прижала её к себе, будто щит, и молча ушла в свою комнату.
Мне сорок шесть лет. Уже двадцать четыре года я работаю гардеробщицей в Доме культуры «Строитель». В городе многие знают меня как тётю Марину из гардероба, и до того вторника мне казалось, что в этом прозвище есть даже что-то уважительное. Вадим смотрел на это совсем иначе. Особенно в те дни, когда ему нужно было ехать к состоятельным клиентам.
На манжете его куртки держалась пуговица, пришитая серой ниткой. Чёрная закончилась, а в девять утра Вадиму предстояло показывать расчёты Ирине Павловне, владелице мебельного салона. Я собиралась утром всё переделать. Честное слово, там работы было на одну минуту.
— Я тебе кто, мальчишка с кружка рукоделия? — резко спросил он. — Чтобы меня в таком виде отправлять? Я целый год выбиваю крупный заказ, а ты всё со своими пальто возишься. Десять тысяч гривен получаешь — и ещё гордишься!
За столом сидела его мать, Галина Николаевна. Она зашла с банкой вишнёвого варенья и задержалась на чай. Сорок один год она отработала в детском саду, из них тридцать — заведующей, и говорить привыкла так, что дети мгновенно вспоминали, где у них тапочки и почему они не на ногах.
— Вадим, убери куртку, — негромко сказала она. — Полина всё слышит.
— Вот и прекрасно! Пусть заранее понимает: можно всю жизнь развешивать чужие пальто и больше ни к чему не стремиться.
— Мама так их развешивает, что к ней полгорода специально здороваться заходит, — раздалось из коридора.
Полина всё-таки услышала. Я хотела подняться и пойти за ней, но Вадим уже с раздражением отодвинул стул.
Свекровь встала, надела пальто, взяла свою банку и остановилась у входной двери. Я ждала, что она хотя бы взглянет на сына так, чтобы ему стало стыдно. Но Галина Николаевна лишь поправила воротник и произнесла:
— Завтра хор, Марина. Я приду.
И вышла.
Минут через пять Вадим появился на пороге спальни. Я сказала, что утром заменю серую нитку на чёрную. Но сначала он должен извиниться. Не за пуговицу — за то, что говорил при дочери.
— Можешь хоть до рассвета плакать, — бросил он. — Просить у тебя прощения я не собираюсь.
И с грохотом захлопнул дверь.
Плакать я не стала. Просто села на кухне и поставила перед собой две чашки. Одну свою — с отколотой ручкой. Вторую его. Вадим часто повторял, что я слишком долго держу в памяти всякую ерунду. А я смотрела на эти чашки и вспоминала то, что когда-то велела себе забыть.
В нашем гардеробе четыреста восемьдесят шесть крючков. И ровно столько же номерков. Первый крючок у окна я всегда оставляю под свой пуховик, второй зимой иногда уступаю вахтёру — там не так тянет от двери. А на дальнем стеллаже лежит сорок одна вещь, за которой никто так и не пришёл.
Каждую находку я записываю: число, приметы, место, где её обнаружили. Директор, Валерия Сергеевна, раз в год подписывает ведомость на дальнейшее хранение. Когда-то хотели отправлять невостребованные вещи на склад, но склад закрыли. Пока дальний стеллаж никому не мешает, Валерия Сергеевна разрешает держать всё у нас. В январе я снова пересчитала: сорок одна вещь.
Вадим об этом не знает. Он вообще почти ничего не знает о моей работе. В его представлении я просто стою у окошка и выдаю людям одежду. А я помню шестилетнего мальчика, который вернулся за одной-единственной варежкой. Помню женщину, расплакавшуюся от счастья, когда мы отыскали платок её покойной матери. Иногда человек приходит не столько за потерянной вещью, сколько за маленьким обрывком собственной жизни.
Раньше мне нравилось рассказывать об этом. Но дома я давно замолчала.
Той ночью Вадим дважды выходил из спальни. В половине двенадцатого он повернул ручку кухонной двери, постоял за ней несколько секунд и ушёл обратно. Потом, около двух, открыл холодильник. Я слышала, что он ничего не взял. В квартире стояла тишина, но это была не та тишина, которая наступает после ссоры. Скорее ожидание: кто первым не выдержит и заговорит.
Я вспомнила восьмое сентября 2001 года. Мы только вышли из загса — молодые, счастливые. На мне было платье, которое я сама перешивала три раза. Вадим держал меня под руку и очень серьёзно говорил:
— Я человек упрямый. Из меня извинение клещами не вытащишь. Зато если что-то сломается — починю. Понадобятся деньги — заработаю. Сделаю так, чтобы ты ни в чём не нуждалась. Сам.
Тогда мне казалось, что это настоящее мужское обещание. Теперь я понимала: за каждым его «сам» пряталось ещё одно слово, которое он так и не научился произносить.
Утром я зашла в круглосуточный магазин и купила чёрные нитки. Пуговицу пришила заново — двенадцатью аккуратными стежками. Потом ещё раз отпарила куртку. Не потому, что решила помириться. Просто обещала — значит, сделала. А вот молчать об обиде я никому не обещала.
— Чай поставишь? — спросил Вадим, выйдя из комнаты в половине восьмого.
— Чайник на плите. Чашка на столе.
Он взял куртку, потрогал манжету и долго рассматривал ровные чёрные стежки. Я видела, как он ищет слова, и почти поверила, что сейчас скажет именно то, что должен. Но вместо этого услышала:
— В мастерской нашёл новые петли для шкафа. У нас дверь в ванной перекосило, вечером займусь.
Я только кивнула. Вадим ушёл на замер и в этот раз дверью уже не хлопнул.
В следующие несколько дней наша квартира всё сильнее стала походить на мастерскую.