Глядя на эту маленькую варежку, я сразу вспомнила мальчишку, который тогда никак не мог успокоиться: он боялся, что у бабушки замёрзнет рука. Одну варежку хотел ей отдать, а вторую где-то потерял. Бабушка обещала зайти за находкой позже, но так и не появилась.
Следом Вадим достал с полки мягкий серый шарф из кашемира. Его оставила в марте 2021 года женщина в бежевом берете. Теперь она водит внучку на танцы и почти каждый раз вздыхает, что зимой у неё вечно продувает шею. Я уже несколько раз осторожно предлагала ей заглянуть к нам в забытые вещи, но она только махала рукой:
— Да что вы, у меня всё старьё давно выбросили.
— Может, всё-таки напомнишь ей ещё раз? — спросил Вадим.
— Напомню, — сказала я. — Только не при девочке. Внучка смущается, когда бабушка что-нибудь теряет.
За шарфом лежала тёмно-синяя ушанка. Вадим взял её, повертел в руках — и улыбка с его лица исчезла. На внутренней стороне виднелась кривая заплата, пришитая серыми нитками.
— Это же моя, — тихо произнёс он. — Марина, как она тут оказалась?
— Шестнадцатое ноября 2018 года, пятница, — ответила я. — Ты тогда приехал за мной после концерта. Помнишь? Весь вечер шёл мокрый снег.
Он вспомнил не сразу. Я видела, как по лицу медленно проходит узнавание, будто кто-то внутри него доставал из дальнего ящика старую, неприятную деталь.
В тот вечер мне ещё нужно было выдать верхнюю одежду двадцати зрителям. Я попросила его подождать каких-нибудь двадцать минут. Он разозлился, сказал, что весь день на ногах и не собирается караулить чужие пальто. Снял ушанку, швырнул её на подоконник и вышел к машине. Я тогда подумала: посидит, остынет.
Но когда я наконец закрыла гардероб и вышла на улицу, машины уже не было. Он уехал домой. Телефон у меня сел, мокрый снег лип к лицу, последний автобус ушёл. До дома я добиралась пешком больше часа. Когда вошла, Вадим уже спал. Утром он только бросил: «Ты сама выбрала свои пальто. А шапку выбрось, я новую куплю». И уехал на объект.
— Я правда так сказал? — спросил он теперь.
— Слово в слово. Я целую неделю собиралась её выбросить, а потом принесла сюда и спрятала. Не для того, чтобы мстить. Просто всё ждала, что когда-нибудь ты сам спросишь, почему я тогда вернулась домой насквозь мокрая.
Вадим положил ушанку себе на колени. Я приготовилась услышать привычные объяснения: срочный заказ, машина барахлила, он тоже устал. Но он долго молчал, а потом неожиданно спросил:
— Ты после этого заболела?
— На следующий день вышла на работу с температурой. А вечером ты заметил только то, что суп пересолен.
Он резко поднялся, поставил ушанку на край стойки и отошёл к окну. Стоял там так долго, что я успела принять пальто у двух танцоров, опоздавших к занятию. Когда вернулась, он сидел на моём табурете и смотрел в пол, на влажные следы от детских ботинок.
— Я действительно не помню, чтобы спросил, как ты дошла, — наконец сказал он. — А вот шапку помню. Я ведь потом новую купил. Дорогую, с мехом. Ещё и хвастался перед тобой.
Я только кивнула. Добавлять было нечего.
Ушанку он забрал домой. Я достала из ведомости карточку с его фамилией и сделала пометку: «Возвращено владельцу, 21 февраля». В списке осталось сорок вещей.
Перед уходом Вадим заметил номерок №2. Старая пластинка треснула от отверстия почти до края. Я держала её с обратной стороны на скотче. Месяц назад Валерия Сергеевна разрешила заказать замену, но до этого всё никак не доходили руки.
— Давай я сам сделаю, — предложил он. — Вырежу такой же. Только не из какого-нибудь фанерного обрезка, а нормальный.
— Сделай, — согласилась я. — Главное, размер не меняй. И второго экземпляра не оставляй: две двойки нам ни к чему.
Он бережно сунул старую пластинку в карман своей инструментальной сумки. Я оставила сменщице записку: номерок №2 до субботы у мастера, второй крючок временно посетителям не выдавать. На нём всё равно висела только моя запасная жилетка.
Во вторник Ирина Павловна наконец подписала с Вадимом договор на кухню. Материалы выходили на семьдесят шесть тысяч гривен, работа на шесть недель — ещё шестьдесят тысяч. Ради этого заказа он полгода ездил к ней с замерами и образцами, два раза почти бесплатно переделывал выставочный шкаф. Такой крупный заказ и правда мог многое для нас изменить.
Вечером Вадим положил передо мной конверт. Внутри было восемь тысяч гривен.
— Это аванс за работу, — сказал он и попытался улыбнуться. — На чёрные нитки.
— Вадим, я уже купила нитки. Четыре гривны катушка.
— Тогда купи двести катушек.
Я не взяла конверт. Не из гордости — деньги были нам очень нужны, Полине нужно платить за учёбу. Просто в ту секунду я снова услышала, как одна настоящая проблема подменяется другой, более удобной для Вадима.
— Забери, — сказала я. — Положи к общим деньгам. А мне скажи наконец то, ради чего ты уже три недели сверлишь стены и ходишь вокруг да около.
Он начал говорить о заказе. О том, как боялся выглядеть жалко перед богатой хозяйкой салона в своей недорогой куртке. Признался, что сам чувствовал себя рядом с ней человеком с серыми нитками на рукаве — чужим, неуместным, будто недостаточно хорошим. А злость, как обычно, сорвал на мне.
— Я не оправдываюсь, — сказал он. — Просто пытаюсь объяснить.
— Я поняла. Но это всё равно не то слово, которое я ждала.
Он забрал конверт, несколько раз прошёлся по кухне и уехал в мастерскую, хотя было уже почти десять вечера. Мне очень хотелось окликнуть его, пожалеть, попросить не уходить. Но вместо этого я поставила чайник и села возле окна. Впервые за долгое время — без ощущения, что я обязана срочно всё исправлять за нас обоих.
В пятницу Полина вернулась с практики в парикмахерской и застала отца в мастерской у верстака. Вадим вырезал номерок из берёзовой фанеры, а она остановилась рядом и удивлённо спросила, зачем он так тщательно выводит эту обычную двойку.