Проснулась я раньше обычного. На автомате дошла до ванной, умылась прохладной водой, нанесла свой дегтярно-вазелиновый крем — редкую штуку, которую мне когда-то привезли из Исландии, — и только успела выйти, как наткнулась на Елену Сергеевну.
Она уже хозяйничала на кухне: стояла у стола с чашкой чая и разглядывала меня таким взглядом, будто я не кремом намазалась, а тайком увела у неё последнюю корову.
— Кристина, лентяйка, подойди-ка сюда, — позвала она таким тоном, будто собиралась не поговорить, а провести осмотр перед казнью. — Дай посмотрю на тебя.
Я подошла, хотя внутри всё уже напряглось. Елена Сергеевна вытянула руку и без всякого разрешения провела пальцем по моей щеке — резко, неприятно, почти грубо.
— Ты это что с лицом делаешь? Кожу, что ли, сдираешь? Вся красная, как из парилки вышла. И глаза подведены… среди бела дня! Ты кого так завлекать собралась? Мужа? Так он и без этого тебя любит. А на улицу в таком виде — только людей смешить. Замужняя женщина должна юбки носить нормальные, до щиколотки. У нас в Полтаве так приличные женщины ходят. И в Киеве, между прочим, тоже. А вы тут совсем распустились.
— Елена Сергеевна, это не вечерний макияж, — постаралась я ответить спокойно. — Обычный уход и немного косметики. На работе нужно выглядеть опрятно.
— На работе! — она так хлопнула ладонью по столу, что чай в чашке дрогнул. — Работа — не ярмарка, чтобы себя раскрашивать. Ты же не массажисткой в какой-нибудь сауне работаешь. И сколько денег уходит на эти баночки? Я видела, у тебя в ванной целая батарея стоит. Артём вкалывает, зарабатывает, а ты всё спускаешь на склянки. На эти деньги ему можно было бы нормальные ботинки купить, а он всё в кроссовках ходит. Да ещё и в спортзал вы зачем-то деньги носите. Запомни: лучший тренажёр для женщины — муж в спальне.
— Мы ходим в спортклуб, потому что следим за здоровьем, — произнесла я, чувствуя, как неприятный ком поднимается к горлу.
— Здоровьем! — Елена Сергеевна фыркнула и рассмеялась сухо, зло, с каким-то неприятным торжеством. — Здоровье от каши, труда и сна бывает, а не от ваших железок. Я вот дожила до своих лет без всяких качалок — и ничего, стою перед тобой. А вы молодые, а еле ноги таскаете. Сорокакилограммовую сумку на десять километров никто из вас не унесёт. Я такие по две за раз таскала. В прошлом году холодильник на двенадцатый этаж сама подняла — привязала к спине, как рюкзак, и пошла.
Я даже не знала, что на это можно ответить.
Она резко поднялась и направилась в ванную. Через секунду я услышала, как открылась дверца моего шкафчика. Потом посыпались возмущённые возгласы:
— Артём! Иди сюда немедленно! Посмотри, чем твоя жена лицо мажет! Сыворотки какие-то, пилинги, тоники… Ты хоть представляешь, сколько всё это стоит? Она тебя по миру пустит! Вазелином, между прочим, жена не лицо должна мазать, а совсем другое место.
Артём появился в дверях ванной, растерянный, сонный, с виноватым видом. Он почесал затылок и тихо сказал:
— Мам, ну зачем ты в её шкафчик полезла? Это же личные вещи.
— Личные? — взвилась она. — Какие ещё личные, если вы в одной кровати спите и за одну коммуналку платите? В семье личного не бывает! Я за вами присматриваю, пока вы тут деньги выбрасываете. Я порядок навожу, потому что хозяйка должна видеть, где бардак. Зачем тебе такая транжира, сынок? Разводись, пока не поздно.
Я стояла в коридоре и так сильно сжимала кулаки, что ногти больно врезались в ладони. Я ведь считала себя взрослой, разумной, спокойной женщиной. Понимала, что ссориться сейчас — значит устроить в доме пожар. Надо переждать, вдохнуть, промолчать. Но внутри уже что-то опасно потрескивало, будто старая штукатурка перед обвалом.
Обед стал отдельным испытанием.
Елена Сергеевна сварила огромную кастрюлю густого жирного супа — с капустой, крапивой и салом. Запах стоял такой плотный, что, казалось, им можно было мазать хлеб.
— Ешь, Артёмчик, — она поставила перед сыном тарелку, в которой сверху плавали блестящие круги жира. — Тебе силы нужны. А ты, Кристина, чего ложкой водишь? Ешь давай. У нас в Полтаве все такой суп варят.
— Елена Сергеевна, я вечером жирное не ем, — осторожно сказала я. — Мне тяжело потом.
— Ой, началось! — она махнула рукой, будто отгоняла муху. — Всё худеет она. Тебе рожать пора, а ты себя сушишь, как таранку. От нормального супа не толстеют. Толстеют от глупости.
Артём молчал и ел, глядя в тарелку. Я видела, как он напряжён: плечи подняты, лицо каменное, движения механические. Он не умел спорить с матерью. В нём словно с детства был вбит этот полтавский закон: мама всегда права, мама вырастила, мама плохого не пожелает. Но я видела и другое — ему самому было тяжело. Он устал не меньше меня, просто прятал это за молчанием.
После обеда я решила уйти в спортклуб. Не потому даже, что очень хотела тренироваться. Мне нужно было выбраться из квартиры, убежать от этого голоса, от запаха супа, от чужих рук в моём шкафчике. Я хотела встать на дорожку и бежать, пока тело не устанет сильнее, чем нервы.
Я переоделась, собрала сумку и уже направилась к двери, когда Елена Сергеевна выросла в коридоре, словно пост охраны.
— Это ты куда собралась?
— В клуб. У меня тренировка.
— В клуб? — она посмотрела на меня так, будто я призналась в преступлении. — А дома кто будет убирать? Мужу ужин кто приготовит?
— Артём справится. У нас робот-пылесос, а ужин мы заказали.
— Робот-пылесос! — она всплеснула руками. — Железяка по полу катается, а ты в зале железки тягаешь. У вас в голове вообще что-нибудь осталось? Ты платишь деньги за то, чтобы вспотеть, потом возвращаешься домой и снова моешься. Гениально! Или тебе просто дома с мужем скучно? Стыдишься его, да?
— Елена Сергеевна, хватит, — сказала я уже не так ровно, как хотела. Голос предательски дрогнул. — Я хожу на тренировки для себя и для здоровья. Это моё время и мои деньги. Пожалуйста, пропустите.
Она отступила в сторону, но взгляд у неё стал такой, словно я прямо у неё на глазах совершила что-то неприличное.
— Иди, иди, — прошипела она. — Нагуляешься. Только потом не реви, когда муж от тебя уйдёт. Я его предупреждала: ветреная ты.
Я вылетела из квартиры и почти не заметила, как хлопнула дверью.
В спортклубе я бежала на дорожке до изнеможения. Сначала просто быстро шла, потом прибавила скорость, потом ещё. Мышцы горели, дыхание сбивалось, волосы прилипали к вискам. Я плакала прямо во время бега, и слёзы падали на панель тренажёра. Мне было стыдно, больно и яростно одновременно. Я злилась на Елену Сергеевну — за её наглость, за её вторжение, за каждое слово. Злилась на Артёма — за то, что он опять промолчал. И на себя тоже злилась: за то, что не смогла сразу поставить эту женщину на место.
Домой я вернулась уже поздно. В квартире стояла тишина, только на кухне горел свет. Артём сидел за столом, и перед ним стояла пустая чашка.