Лицо у него было такое, будто его за вечер выжали до последней капли.
— Она уже легла? — негромко спросила я, опускаясь на стул напротив.
— Да, — Артём устало провёл ладонью по лицу. — Перед этим ещё сорвалась на меня. Сказала, что я тебе во всём потакаю, что ты своими расходами оставишь меня без копейки. Кристина, я правда не понимаю, как с ней быть. Через три дня она уедет. Может, просто дотянем как-нибудь?
— Нет, Артём, — я посмотрела на него прямо. — Я больше не собираюсь «как-нибудь» дотягивать. Это наш дом. Наша жизнь. Она вмешивается в каждую мелочь, оскорбляет меня, хозяйничает здесь так, будто мы у неё на содержании. Если ты не можешь её остановить, я сделаю это сама.
— Кристина, ну ты понимаешь… это же моя мама. Она не примет такого.
— Она принимает только то, что ей удобно, — криво усмехнулась я.
И именно в этот момент в голове словно щёлкнул замок. Мысль сложилась быстро, чётко, почти холодно. Я слишком хорошо успела понять Елену Сергеевну. Она была самоуверенной, жадноватой до чужих денег, обожала командовать и раздавать советы. Но стоило появиться настоящей ответственности — она тут же начинала пятиться назад. Поучать она любила. Отвечать за последствия — нет.
— Артём, — я чуть наклонилась к нему через стол, — сейчас слушай очень внимательно. Завтра мы перестаём с ней спорить. Совсем. Мы начинаем во всём с ней соглашаться.
Он уставился на меня так, словно я предложила вынести из квартиры всю мебель и жить на полу.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно. Просто доверься мне. Утром всё поймёшь. Тебе нужно только поддержать меня. Подыграть. Пожалуйста.
Артём несколько секунд смотрел на мои покрасневшие после слёз глаза, потом медленно кивнул.
— Ладно. Сделаем, как ты скажешь.
Я ушла в ванную, долго умывалась холодной водой, смывая с лица косметику и остатки истерики. Потом открыла шкаф и вытащила оттуда самый старый свитер — растянутый, бесформенный, давно годившийся разве что для уборки. Волосы расчёсывать не стала. В зеркале на меня смотрела женщина, которую будто только что вытащили из подвала после тяжёлой смены. Но внутри уже не было беспомощности. Внутри горел ровный, злой огонь. Я точно знала, что буду делать.
На следующее утро Елена Сергеевна вышла из комнаты, сладко потягиваясь, и направилась на кухню. Видимо, она рассчитывала застать привычную картину: я в домашнем халате хлопочу у плиты, готовлю завтрак или хотя бы смиренно сижу за столом с чашкой кофе.
Но вместо этого она увидела меня в том самом растянутом свитере, с тусклым лицом и пустым взглядом. Рядом сидел Артём. Он упирался локтями в стол и выглядел так, будто всю ночь разгружал вагоны.
— Это что у вас за вид? — недовольно спросила она, окинув нас подозрительным взглядом. — А завтрак где?
Я медленно подняла на неё глаза. Постаралась придать лицу выражение полной покорности, даже лёгкой вины.
— Елена Сергеевна, доброе утро. Мы ночью всё обдумали. Вы оказались правы. Абсолютно во всём.
Она замерла на пороге, явно не ожидая такого начала.
— В каком смысле?
— В самом прямом, — тихо и ровно ответила я. — Мы безответственные. Ведём себя как несмышлёные дети. Деньги тратим не туда, мужа я не берегу, хозяйство толком не веду. А вы у нас взрослая, мудрая, опытная. Только вы понимаете, как надо жить правильно.
Артём тяжело выдохнул, даже головы не подняв.
— Мам, я правда вымотался, — глухо произнёс он. — Сил уже никаких. Наверное, я и правда ни на что не способен. Кристина тоже не справляется.
Елена Сергеевна сначала насторожилась. Но её самолюбие уже начало довольно расправлять плечи. По лицу было видно: ей приятно слышать именно те слова, которых она добивалась всё это время. Она выпрямилась, подбородок поднялся выше.
— Наконец-то до вас дошло, — сказала она с важностью. — Я же с самого начала говорила: без меня вы тут пропадёте.
— Именно, — покорно кивнула я и достала из кармана свитера наши банковские карты вместе с пачкой квитанций. Аккуратно положила всё перед ней на стол. — Поэтому мы решили: с сегодняшнего дня вы полностью берёте управление домом на себя.
Елена Сергеевна посмотрела сначала на карты, потом на бумаги, потом на меня.
— Это ещё что за фокусы?
— Никаких фокусов, — спокойно сказала я. — Завтра я пойду писать заявление на увольнение. Настоящая женщина, как вы вчера объясняли, должна сидеть дома, варить борщ, рожать детей и хранить семейный очаг. Работать мне, выходит, нельзя. Артём остаётся единственным кормильцем. Но раз мы оба не умеем распоряжаться деньгами, семейный бюджет мы передаём вам.
Я пододвинула к ней квитанции ближе.
— Вот платёж по ипотеке — тридцать четыре тысячи гривен в месяц. Вот коммунальные — примерно четыре тысячи. Вот список продуктов, которые вы будете покупать лично на рынке, потому что доставка, как вы сказали, это баловство и разорение. На еду выйдет ещё около шестнадцати тысяч гривен. Итого вам нужно будет каждый месяц распределять из нашего бюджета примерно пятьдесят четыре тысячи гривен на обязательные расходы. Плюс готовка, уборка, стирка — тоже на вас. Я ведь, как выяснилось, ничего не умею.
Елена Сергеевна заметно побледнела. На банковские карты она смотрела так, будто перед ней лежали не кусочки пластика, а раскалённые угли.
— Вы… вы вообще в своём уме? Какие ещё пятьдесят четыре тысячи гривен? Я вам не банкомат!
— Почему же не банкомат? — я искренне округлила глаза. — Вы ведь сами вчера говорили, что мы бросаем деньги на ветер. Что я слишком много трачу на косметику, что Артём зря надрывается, а толку никакого. Вы же уверяли, что только вы умеете правильно вести хозяйство и считать каждую копейку. Вот мы и решили доверить вам эти самые копейки. Карты, квитанции, список покупок, ключи от шкафов — всё ваше. Теперь вы главная.
Артём поднял голову и посмотрел на мать уставшими красными глазами.
— Мам, ну помоги нам, — сказал он почти безжизненно. — Я правда больше не вывожу. Ты же говорила, что знаешь, как надо. Вот и веди дом. Мы тебе доверяем. Я зарплату буду отдавать тебе, а ты будешь решать, сколько нам можно потратить на еду. И убирать тоже будешь ты, потому что Кристина, по твоим словам, теперь должна заниматься только семьёй и детьми.
Елена Сергеевна судорожно втянула воздух. Открыла рот, закрыла, снова попыталась что-то сказать — и не смогла. Её тщательно взращенное чувство превосходства внезапно оказалось в капкане. Даже её жадность, обычно такая громкая и неутомимая, будто притихла. Если она сейчас откажется, ей придётся признать, что её советы ничего не стоят, а громкие слова — всего лишь пустой звук.