В тот день отец находился в мастерской. Он держал трубку у уха и говорил негромко, почти вполголоса. Как только заметил меня в дверях, сразу оборвал фразу и замолчал.
— Кто это был? — спросил я тогда.
— Один старый сослуживец.
— Кто именно?
Отец опустил телефон на стол и будто отрезал:
— Теперь это уже не имеет значения.
В тот момент я не стал цепляться к его словам. Решил, что это какая-то рабочая мелочь из прошлого. Но сейчас тот короткий разговор неожиданно встал передо мной во всех подробностях.
Я снова открыл блокнот и стал читать дальше.
«Результаты переданы без повторной проверки».
Следом шла новая строка:
«Другая группа продолжает разработку».
А ниже, отдельно:
«Пока молчу. Сначала нужны доказательства».
Я захлопнул блокнот и какое-то время просто смотрел на его потёртую обложку.
Первая мысль пришла почти сразу: отец был уверен, что его разработку присвоили.
Вторая появилась следом: если он действительно так считал, почему почти сорок лет ничего не предпринимал открыто?
А третьего вопроса я тогда почему-то не задал. Хотя именно он был главным.
Зачем отец вообще спрятал все эти бумаги?
На следующее утро я отправился в районный архив. Начинать с поисков Петрова я не стал. Сначала требовались документы. Если проект В-4 действительно существовал, где-то должен был сохраниться хотя бы минимальный регистрационный след.
Архивистка вынесла старый журнал учёта. Я перелистывал страницы осторожно, чтобы не повредить тонкую, пожелтевшую бумагу, и вскоре нашёл нужную строку.
В-4.
В перечне сотрудников значилось:
Д. П. Иванов.
Ниже была указана папка №17.
Графа передачи оказалась испорчена водой: чернила расплылись, часть строки исчезла. Но фамилия получателя уцелела частично:
П…ров.
Рука почти сама потянулась дописать в голове: Петров. Но я заставил себя остановиться.
Вместо вывода я сделал снимок страницы, а потом на отдельном листе составил короткую таблицу.
Известно:
проект В-4 существовал;
Иванов участвовал в работе;
папка №17 была зарегистрирована;
документацию кому-то передавали.
Неизвестно:
кто именно получил папку;
какие материалы лежали внутри;
куда документы ушли после этого.
Я перечитал список и вдруг вспомнил отца.
В детстве, когда я спорил с ним и уверял, что «всё было именно так», он часто спрашивал:
— Ты это знаешь или только предполагаешь?
Тогда меня страшно раздражала эта фраза. А теперь я наконец понял, зачем он повторял её снова и снова.
Спустя несколько дней мне попалась старая техническая статья. В ней описывалась система, созданная уже значительно позже. Называлась она «Вихрь». Один из применённых там принципов слишком сильно напоминал решение, которое было изложено в материалах по В-4.
Сходство бросалось в глаза.
Но доказательством оно не являлось.
Похожие инженерные решения иногда появляются независимо друг от друга. Это я тоже понимал.
Я распечатал обе схемы, разложил их рядом на столе и набрал номер Натальи.
— Ты знала о В-4? — спросил я без предисловий.
В трубке надолго повисла тишина.
— Да, — наконец ответила она.
Я медленно опустился на стул.
— Откуда?
— Папа оставил мне это название.
— Почему ты мне ничего не сказала?
— Потому что он просил молчать.
— Он предполагал, что я найду коробку?
— Не знаю.
— Тогда зачем он сказал тебе про В-4?
— Потому что за несколько месяцев до смерти нашёл какие-то старые документы.
Я почувствовал, как во мне снова поднимается злость.
— И ты всё это время молчала?
— Максим, я сама не понимала, где там правда, а где только его подозрения.
— Зато деньги ты решила вложить.
— Это совсем другое.
— Для меня уже нет.
Она не ответила. Лишь спустя несколько секунд тихо произнесла:
— Поговорим, когда ты вернёшься.
Я сбросил вызов и впервые по-настоящему подумал, что Наталья могла скрывать от меня не только историю с деньгами.
Алексея Михайлова я нашёл через старый профессиональный справочник. Он когда-то работал вместе с отцом. Когда я назвал фамилию Дмитрия, Алексей на несколько секунд замолчал.
— Давно я его не видел, — сказал он наконец.
— Он умер.
Алексей снял очки и опустил взгляд.
— Жаль.
Я достал фотографию из коробки. На снимке стояла группа молодых инженеров. Алексей сразу ткнул пальцем в отца.
— Вот Дмитрий.
Потом указал на мужчину рядом.
— А это Петров.
— Они дружили? — спросил я.
— Нет.
— Враждовали?
Алексей усмехнулся, но без веселья.
— На работе люди редко делятся так просто: друг или враг.
Он подошёл к шкафу и вынул оттуда другую папку. Внутри лежал снимок испытательного стенда. На обороте стояла дата: 1984 год.
— В-4 был не личной разработкой, а общим проектом, — пояснил Алексей. — Дмитрий занимался расчётной частью.
— А Петров?
— Документацией и организацией испытаний.
— Испытание №17 вам знакомо?
Алексей кивнул.
— Дмитрий не соглашался признавать его окончательным.
— Из-за чего?
— Вибрация вышла выше расчётной.
— Но работу всё равно продолжили?
— Да.
— И папку забрал Петров?
Алексей внимательно посмотрел на меня.
— Забирал.
— Отец думал, что тот присвоил его работу?
— Дмитрий подозревал, что часть расчётов позже могли использовать без упоминания всех участников.
— То есть украл?
— Нет, — Алексей покачал головой. — Так я не скажу.
— Почему?
— Потому что не знаю.
Он закрыл папку и положил её на стол.
— Но кое-что другое я знаю точно.
— Что именно?
— Дмитрий никогда прямо не утверждал, что Петров присвоил себе его работу.
Я удивился.
— В блокноте это звучит иначе.
— Что там написано?
Я процитировал ему запись почти дословно.
Алексей долго молчал, рассматривая меня так, будто пытался увидеть в моём лице черты отца.
— Это очень похоже на Дмитрия.
— В каком смысле?
— Он мог годами подозревать человека, но всё равно не назвал бы его виновным без документа.
Я спросил:
— Тогда зачем он продолжал копать?
Алексей ответил не сразу.
— Потому что он терпеть не мог незавершённые расчёты.
Я невольно улыбнулся. Это действительно было очень похоже на отца.
Уже перед моим уходом Алексей остановил меня у двери.
— И ещё кое-что.
— Что?
— В 1986 году материалы по В-4 действительно передали в другой отдел.
— Откуда вы это знаете?
— После этого нашу группу перевели на другой проект.
— У вас остались какие-нибудь бумаги?
— У меня — нет.
— Тогда где они могут быть?
Алексей развёл руками.
— Вот этого я как раз не знаю.
Вечером я снова сел за отцовский блокнот. Перелистал его медленнее, чем прежде, и только тогда заметил деталь, которую раньше пропустил.
Шесть страниц были вырваны.
Я наклонил блокнот к свету и внимательно осмотрел корешок.
На внутренней стороне оставался бледный след копировальной бумаги.