Ответ, как мне казалось, могла знать только Наталья. Я достал телефон и набрал её номер.
— Ты ведь говорила, что отец просил разыскать какую-то папку?
— Говорила.
— Он понимал, что у Петрова её нет?
В трубке повисла тишина.
— Думаю, понимал, — наконец ответила она.
— С чего ты это взяла?
— Незадолго до смерти он сам нашёл старую папку.
— Где?
— У себя дома.
— Что было внутри?
— Копии расчётов.
Я опустился на стул, будто у меня разом ушли силы.
— Почему ты мне об этом не сказала?
— Потому что он запретил.
Я сжал телефон крепче.
— И что именно он тебе сказал?
Наталья ответила не сразу.
— «Максим начнёт искать виноватого. Пусть сначала найдёт документы».
Я прикрыл глаза.
Теперь её молчание стало понятным. Она скрывала это не потому, что знала правду и покрывала кого-то. Она просто боялась вмешаться туда, где отец сам оставил слишком много недосказанного.
— А деньги? — спросил я после паузы.
— Какие деньги?
— Наследство. Почему ты решила вложить его?
Голос Натальи стал тише.
— Потому что мне казалось, что я хотя бы это смогу сделать правильно.
Мне нечего было ответить.
— Последние месяцы папа почти всё время проводил в мастерской, — продолжила она. — Он говорил, что всю жизнь пытался завершить то, что уже давно нельзя было завершить.
— И ты решила?
— Что если получится вернуть хотя бы деньги, значит, хоть что-то у нас выйдет.
Только тогда я понял: впервые она не оправдывалась. В её словах был не расчёт, не упрямство, не желание доказать свою правоту. Там был страх.
Через два дня Наталья приехала сама. Мы встретились в мастерской, среди старых инструментов, пыли и запаха дерева. В руках она держала папку.
— Это последнее, что мне удалось найти.
Внутри лежал конверт. На нём я сразу узнал отцовский почерк.
«Максиму. Если найдёт коробку».
Я вскрыл конверт. Внутри оказался один лист.
«Максим.
Если ты читаешь эти строки, значит, ты всё-таки добрался до того, что я спрятал.
Папка №17 действительно была. Петров и правда получал материалы. Долгое время я считал, что часть моей работы могли использовать без моего ведома. Может быть, я был прав. А может, ошибался.
Доказать это я так и не сумел.
Но со временем понял другое. Если я оставлю тебе только свою версию, ты станешь защищать её просто потому, что она моя.
Не делай так.
Сохрани бумаги. Если найдёшь подтверждение — сохрани и его. Если не найдёшь — не выдумывай.
И ещё. Не спорь с Натальей о том, кто сделал для меня больше. Она была рядом тогда, когда меня уже почти никто не понимал.
Дмитрий».
Я несколько раз перечитал последнюю строку. Потом поднял глаза на сестру.
— Почему ты не отдала мне письмо сразу?
— Испугалась.
— Чего именно?
— Что ты решишь, будто папа оставил тебе поручение.
Она замолчала, а потом добавила:
— Я не хотела, чтобы после его смерти ты опять начал спорить с ним.
Я невольно усмехнулся.
— Даже теперь?
Наталья впервые за всё это время улыбнулась.
— Ты же его сын.
Я положил письмо на верстак. Некоторое время мы просто сидели рядом и молчали.
Потом я сказал:
— Я был уверен, что ты опять решила всё за всех.
— А я думала, что ты появишься только тогда, когда уже ничего нельзя будет изменить.
Мы посмотрели друг на друга.
Извинений не прозвучало. Наверное, это было бы слишком лёгким выходом. Но впервые за много лет мы произнесли вслух то, что обычно прятали глубоко внутри.
Историю с В-4 я всё же довёл до конца — настолько, насколько это вообще было возможно.
Уцелевшие бумаги передали в архив. Позже специалисты сопоставили материалы В-4 с более поздними техническими разработками. Некоторые решения действительно напоминали друг друга. Но установить, что конкретный расчёт Дмитрия Павловича был напрямую передан в систему «Вихрь», так и не удалось.
Папка №17 существовала.
Петров действительно получал связанные с ней материалы.
Но оставшиеся документы показывали: речь шла о рабочей копии, предназначенной для другого отдела.
Доказательств того, что Петров присвоил отцовскую работу, я не нашёл.
Впрочем, доказательств обратного тоже не оказалось.
И впервые это не вызвало во мне злости.
Отец был прав хотя бы в одном: незавершённый вопрос честнее красивого ответа, который человек придумывает сам.
С наследством всё вышло сложнее. Вложения Натальи действительно оказались неудачными. Часть средств удалось вернуть, другую часть мы потеряли окончательно.
Я не простил её сразу.
Она и не просила прощения.
Мы просто поделили то, что осталось, и договорились больше никогда не принимать решения друг за друга.
Наверное, это был самый взрослый разговор за всю нашу жизнь.
Дом я тогда не продал.
Спустя несколько месяцев я снова приехал туда. В мастерской почти ничего не изменилось: верстак, инструменты, старый шкаф, пожелтевшие чертежи. И пролом в стене.
Я подошёл ближе и провёл пальцами по неровному краю.
Теперь я знал, когда он появился. Понимал, почему отец спрятал там коробку. Но одного так и не смог выяснить: что именно он надеялся отыскать в этих бумагах до самого конца.
И, скорее всего, уже никогда не узнаю.
Я мог заделать дыру. Но не стал.
Просто вернул шкаф на прежнее место, поставил коробку на верстак, а рядом положил отцовское письмо.
Потом погасил свет и вышел.
У самой двери я остановился и оглянулся. Через маленькое окно виднелся край стены — тот самый участок, за которым столько лет скрывалась пустота.
Когда-то мне казалось, что там спрятан ответ.
Теперь я понимал: за стеной была всего лишь коробка.
Всё остальное я достроил сам.
Я закрыл дверь и впервые за всё это время не стал спрашивать, кто виноват.
Потому что отец оставил мне не доказательство.
Он оставил куда более трудную вещь — право не придумывать ответ там, где проверить его уже невозможно.