— О чём вы? — я не сразу поняла, к чему она клонит.
— О деньгах, Елена. О сорока восьми тысячах гривен, которых в конверте не оказалось.
Я невольно посмотрела на Сергея. Была уверена: сейчас он скажет, что вышла ошибка, что кто-то не так пересчитал или перепутал конверты. Но муж только провёл ладонью по подбородку, перевёл взгляд с матери на свою тарелку, а потом почему-то стал ровнять нож возле хлебницы. Наталья Сергеевна тем временем уже обращалась ко всем за столом. Она подробно объясняла, что в пятницу отдала мне всю сумму, а в субботу сын привёз лишь девяносто шесть тысяч гривен. Говорила спокойно, размеренно, даже перечислила, какими купюрами были деньги, будто не обвиняла меня, а зачитывала протокол.
— Сергей? — позвала я.
— Давай без шума, — тихо сказал он.
— Я и так без шума спрашиваю. Ты доставал деньги из ящика?
— Доставал.
— Сколько там лежало?
Он выдержал паузу.
— Лен, а может, ты правда что-то взяла и забыла? У тебя же заказы, закупки, всякие расходы…
От этих слов у меня враз заледенели пальцы. Не из-за Натальи Сергеевны — она и раньше умела облечь подозрение в такую форму, чтобы потом назвать это беспокойством. Страшнее было услышать это от мужа. Сергей прекрасно знал, как я считаю каждую гривну: сохраняю чеки за нитки, записываю в тетрадь оплату от клиенток, откладываю покупку зимних сапог, потому что старая подошва пока ещё не развалилась. И вот он сидел рядом, почти касаясь моего колена своим, и предлагал мне припомнить кражу, которой я не совершала.
— Там было сто сорок четыре тысячи гривен, — сказала я. — Твоя мать считала их при мне.
— Тогда объясни, куда исчезла недостача, — сухо бросила свекровь. — Только без обмороков и театра. Владимиру завтра платить рабочим, а наша дорогая невестка решила за общий семейный счёт себе дело расширить.
Тётя Галина с глухим стуком поставила стакан на стол.
— Наталья, ты сначала разберись нормально. Зачем при всех это устраивать?
— А почему я должна её жалеть? Она нас пожалела? Мы с Владимиром на лекарствах экономим, а ей, видите ли, кабинет понадобился!
— Не кабинет, а комната под мастерскую, — зачем-то уточнила я.
Наталья Сергеевна криво усмехнулась, словно эта поправка только подтверждала мою вину. Затем она потребовала, чтобы я вывернула сумку. В этот момент всё стало окончательно ясно: нас позвали не на обед и даже не для того, чтобы разобраться, куда делись деньги. Роль виноватой уже была заранее отдана мне, а родственников собрали свидетелями, чтобы я не посмела сопротивляться. Я сидела перед полной тарелкой и вдруг не могла сообразить, где мой телефон, хотя он лежал прямо у локтя.
— Наталья Сергеевна, вы действительно считаете, что я украла деньги и принесла их сюда в сумке?
— Откуда мне знать, что у вас на уме.
— А за четырнадцать лет вы так и не узнали?
Она резко отвернулась к свёкру.
— Владимир, скажи хоть ты что-нибудь. Я уже не могу с ней разговаривать.
Владимир Павлович ответил не сразу. Он долго смотрел на меня, и в его взгляде было тяжёлое недоумение. В этот миг я поняла: он тоже ждёт от меня оправданий. Не обвиняет открыто, но допускает, что такое могло случиться. И это ударило больнее, чем слова свекрови. Владимир Павлович был мне по-настоящему дорог: я возила его на обследования, подбирала удобные ботинки, пекла его любимые несладкие пироги, когда он восстанавливался после операции.
— Елена, — наконец произнёс он, — скажи прямо. Если у тебя какие-то трудности, мы бы поняли.
Я отодвинула стул.
— Мне нужно поговорить с мужем.
На тесной кухне стояла духота. На плите остывала кастрюля с компотом, над раковиной висела выстиранная марля и медленно подсыхала. Сергей вошёл следом и прикрыл дверь. Не успела я открыть рот, как он уже схватил меня за локоть. Лицо у него было такое же, как в те моменты, когда он признавался, что задел машиной боковое зеркало или забыл вовремя внести платёж по кредиту: неприятность уже произошла, теперь главное — чтобы я не злилась слишком долго. Я выдернула руку и спросила:
— Где деньги?
— Только не начинай кричать.
— Где сорок восемь тысяч гривен?
— У Ирины.
Я смотрела на него, а он заговорил быстро, сбивчиво, будто хотел вывалить всё сразу, пока до меня не дошёл весь смысл сказанного. У сестры, оказывается, подвернулся почти новый холодильный шкаф. Продавец отдавал срочно, второго такого шанса могло не быть. Ирина собиралась вернуть сумму с ближайших заказов, буквально через неделю. А материалы для крыши, по его словам, можно было оплатить частями. Мать знала, что он взял деньги из конверта, но думала, что до воскресенья он где-нибудь раздобудет недостающее.
— Значит, она знает, что я ничего не брала?
Сергей замолчал.
— Сергей. Она только что при всей родне назвала меня воровкой. Она знает правду?
— Знает, — выдохнул он. — Но ты же понимаешь, отец ей этого не простит. Он ещё в марте сказал, что Ирине больше ни гривны не даст.
Несколько секунд я слышала только редкие капли, падавшие из крана в мойку. Потом за стеной тётя Галина спросила, не пригорело ли что-то в духовке, и Наталья Сергеевна самым обычным голосом ответила: «Нет, я выключила». Эта спокойная, бытовая интонация прозвучала почти чудовищно. Человек только что сознательно выставил меня воровкой, а теперь, вероятно, поправлял салфетки на столе и ждал, когда сын убедит меня заплатить за чужую ложь.
— И как ты собирался найти деньги до воскресенья?
— Хотел занять. Не вышло.
— Поэтому вы решили взять мои?
— Мы бы вернули! Лен, у тебя же отложено семьдесят две тысячи гривен. Тебе ведь не завтра покупать машинку. Ты бы сейчас закрыла недостачу, а потом мы всё уладили.
Я вспомнила пятничную усмешку про «заначку», и меня начало трясти. Слово «мы» далось ему удивительно легко. Они уже успели всё обсудить, посчитать мои накопления и решить, какой частью я могу временно пожертвовать. Только со мной никто не счёл нужным поговорить — до того момента, пока не понадобилось назначить меня виноватой. Видимо, Сергей рассчитывал, что я испугаюсь позора, внесу деньги, а потом приму их возврат как достаточное извинение.
— Ты собирался сидеть там и смотреть, как я оправдываюсь?
— Я хотел потом всё объяснить.
— Кому?
Он отвёл взгляд.
— Лен, давай сейчас выйдем к ним. Скажем, что просто вышла ошибка при подсчёте.