Сергей, побледнев, сказал, что недостающую сумму раздобудет. Владимир Павлович тут же жёстко добавил: деньги Елены в этот расчёт не входят и обсуждаться не будут. Наталья Сергеевна открыла рот, явно собираясь спорить, но муж впервые за долгие годы оборвал её на полуслове:
— Довольно уже распоряжаться чужой жизнью.
К понедельнику на стройматериалы всё-таки наскребли нужную сумму. Сергею пришлось расстаться со вторым комплектом колёс для машины и попросить в долг у руководителя. Его родители на время взяли часть из отложенного на новый котёл, а Ирина потом начала отдавать им деньги небольшими платежами. Крышу в итоге перекрыли, правда, работы над верандой пришлось перенести. Никакого эффектного наказания, как в кино, не случилось. Были только тяжёлые звонки, неприятные разговоры, возврат купленной техники и раздражение людей, которым внезапно пришлось отвечать за собственные поступки.
С обеда я ушла раньше всех.
Тётя Галина догнала меня уже у калитки. Она придерживала платок у подбородка, будто ветер мог унести не ткань, а последние силы. Несколько секунд она молчала, не зная, с чего начать. Потом тихо призналась, что ей стыдно: когда сестра говорила так уверенно, она тоже на миг усомнилась во мне. Я сказала, что заметила это. И от моей прямоты нам обеим стало ещё горше.
Мы постояли под мелким, противным дождём. Потом она крепко и коротко обняла меня — так обнимают человека, которому сейчас ничем не можешь помочь, кроме этого неловкого, молчаливого жеста.
Когда я вернулась домой, то сбросила туфли в прихожей, поставила на стол контейнер с пирогом, к которому так никто и не притронулся, и впервые за весь день заплакала. Не громко, не навзрыд, не так, как показывают в фильмах. Просто никак не могла нормально вдохнуть и злилась на себя за то, что не получается остановиться.
В комнате стояла моя швейная машинка. На спинке стула висело платье, которое я не успела дошить. У окна лежала новая упаковка иголок. Всё вокруг оставалось таким же, как утром: даже чашка мужа всё ещё стояла в раковине. И именно эта обычность делала случившееся каким-то особенно абсурдным.
Сергей пришёл уже вечером. Он долго сидел в прихожей и не включал свет. Я слышала, как он развязывает шнурки, потом снова затягивает их, потом двигает ботинки под банкетку. Раньше я бы сразу вышла к нему. Спросила бы, почему он сидит в темноте. Предложила бы чай. Начала бы разговор первой, потому что всегда плохо переносила такое тяжёлое молчание.
Но в тот вечер я осталась за столом и продолжила собирать обрезки ниток.
— Я всё испортил, — наконец произнёс он.
— Да, — ответила я.
— Ты теперь совсем мне не веришь?
Я убрала ножницы в ящик и только после этого посмотрела на него.
— Сегодня ты предложил мне вспомнить, как я якобы украла деньги. Хотя знал, что взял их сам. Как ты думаешь, что я должна чувствовать?
Он закрыл лицо руками. А я смотрела на него и ждала, что будет дальше. Объяснения про мать. Просьбы войти в положение. Напоминания о четырнадцати годах совместной жизни, в которых, если быть честной, действительно было много хорошего.
Он сказал всё это. Просто в другом порядке.
Я слушала и понимала: хорошее никуда не делось. Оно было. Оно существовало. Но оно не могло оправдать сегодняшний день и не могло ответить вместо него.
На следующий день Наталья Сергеевна звонила мне три раза. Я не подняла трубку ни разу. Тогда она прислала сообщение: «Погорячилась. С кем не бывает. Не держи зла».
Я долго смотрела на эти слова. Потом написала в ответ, что случайную резкость ещё можно списать на вспыльчивость. А вот заранее собрать родственников и позволить им обвинять невиновного человека — уже нельзя. Я попросила её написать в общий семейный чат то, что она знала ещё до того обеда: деньги взял Сергей, она была в курсе, а меня обвинили без причины.
Сообщение появилось только к вечеру.
Без цветочков, без сердечек, без привычных картинок, которыми она обычно сглаживала любые неприятные разговоры. Без ссылок на давление, бессонную ночь или больную голову. Наталья Сергеевна написала, что я денег не брала. Что она знала об этом. И что её обвинения были ложью.
Извинение вышло сухим и чужим, будто его выдавливали через силу. Но впервые за всё это время ей пришлось назвать свой поступок прямо, без удобных оправданий и смягчающих слов. Я сохранила это сообщение, после чего убрала телефон.
Через неделю Сергей снял небольшую комнату неподалёку от работы. Я не устраивала показательного объявления о разводе за семейным столом и не вышвыривала его вещи под дождь. Наша дочь заслуживала спокойного разговора. А я заслуживала времени, чтобы разобраться, чего хочу дальше.
Мы сказали ей, что взрослые поссорились и пока поживут отдельно. Объяснили, что она ни в чём не виновата и что папа всё равно будет с ней встречаться. После этого я закрылась в ванной, села на край ванны и просидела так, пока у меня не перестали дрожать колени.
Мастерскую я всё-таки арендовала. Не в мае, как планировала, а в конце июня — на месяц позже. Помещение оказалось крошечным: старый потёртый линолеум, розетка, установленная немного криво, стены, которые явно давно просили свежей краски. Зато туда помещался раскройный стол, и для меня этого было достаточно.
Первое утро я провела с тряпкой и ведром. Мыла окно, отскребала со стекла старую наклейку, разбирала коробки с нитками, раскладывала ткани. Когда я впервые включила новую машинку, то сама не заметила, как улыбнулась. Она шила ровно, мягко и почти бесшумно. И мне больше не приходилось прислушиваться, не мешаю ли я кому-то отдыхать за стеной.
Владимир Павлович пришёл через несколько дней. Принёс узкую полку, которую сделал своими руками. Он долго прикладывал её к стене, что-то вымерял, проверял крепления, потом аккуратно смахнул опилки в ладонь и сел на единственный свободный стул.
Мы пили чай из бумажных стаканчиков. Говорили о крыше, о погоде и о яблоне возле забора, которую осенью придётся подрезать. Уже у самой двери он вдруг остановился.
— Ты прости меня, Елена, — сказал он негромко. — Я должен был сразу сказать, что не верю в это.
— Да, — ответила я.
Он кивнул. Не стал оправдываться. Не стал спорить. Просто принял мой ответ таким, каким он был.
Та полка до сих пор висит над моим рабочим столом. На ней стоят коробочки с пуговицами, лежат портновский мел и сантиметровая лента. А в самом углу — фотография дочери. Она сама принесла её в мастерскую и сказала, что так «у мамы будет красивее».
С Сергеем мы разговариваем. Иногда спокойно, иногда тяжело. Он возвращает родителям долг и больше не просит меня простить его быстрее. Я пока не знаю, смогу ли когда-нибудь снова жить с ним в одном доме. И впервые за долгое время разрешаю себе не давать удобного ответа только потому, что кто-то его от меня ждёт.
А на семейные обеды я теперь прихожу только тогда, когда сама этого хочу.
И если за столом мне не оставляют места для уважения, я больше не считаю своим долгом досиживать до чая.