Дарья скользнула взглядом по экрану и сразу помрачнела.
— Мы просто вышли чаю выпить, — сказала она, всё так же не глядя мне в глаза. — Посидели буквально несколько минут.
— Дарья, не надо, — тихо ответила я. — Я уже не девочка, чтобы верить в такие объяснения. Пять минут это было или полтора часа — сути не меняет. В четыре ты написала, что не успеваешь, а сама в это время отдыхала с коллегами. Это называется не работа.
Она тяжело выдохнула, откинулась на спинку стула и уставилась куда-то в сторону холодильника. На дверце висел Марков рисунок, прижатый магнитом: синяя кошка с зелёными усами и кривыми лапами.
— Вы просто не понимаете, — проговорила Дарья тише. — Я на этой работе уже ничего вокруг не вижу. Закупки, поставки, вечные задержки, кто-то сорвал сроки, кто-то не привёз документы. Антон неделями в рейсах, вечером я с Марком одна. Иногда даже поговорить нормально не с кем. Девочки позвали посидеть, я и подумала: ну хоть полчаса передохну.
Она умолкла, потом снова посмотрела на меня.
— Вы же всё равно были дома. Ну или сегодня ушли пораньше, я же не знала. Мне показалось, что ничего страшного.
Вот в этом и была главная разница между нами. Для неё ситуация выглядела совсем иначе. Она уже не воспринимала меня как человека, у которого есть должность, обязанности, график, отчёты и люди на приёме. В её голове я стала просто бабушкой, которая «всё равно дома», «всё равно освободилась» или «всё равно может». А то, что моё время тоже расписано по часам, будто перестало существовать.
Я положила ладони на стол и подождала, пока она наконец поднимет на меня глаза.
— Дарья, давай я тебе спокойно расскажу, каким был мой сегодняшний день. В половине восьмого утра я уже была в расчётном центре. С девяти принимала жителей — четыре человека, у всех вопросы по начислениям и тарифам. В одиннадцать была планёрка у начальника управления, где я отчитывалась по собираемости платежей. В двенадцать срочно готовила данные для районной администрации, потому что у них не сходился баланс. В два я села за реестр должников за октябрь — там две тысячи триста лицевых счетов. А в четыре началось совещание по новой программе учёта. Я должна была быть там до половины шестого, потому что к пятнице надо подготовить предложения.
Я ненадолго замолчала. Дарья не перебивала.
— И ровно в четыре пришло твоё сообщение. Даже не звонок и не просьба, а короткое сообщение. Я встала посреди совещания, извинилась перед начальником, оставила своих сотрудников разбираться без меня и поехала в садик. Не потому, что мне было нечего делать. А потому что мой внук сидел в группе и ждал, когда за ним придут.
Я снова сделала паузу, чтобы она не просто услышала слова, а поняла их.
— А потом я увидела эту фотографию. И поняла, что ты просто решила переложить свой вечер на меня. Причём даже не спросив, могу ли я.
Из комнаты перестали доноситься звуки мультфильма. Наверное, Марк переключал что-то на телевизоре.
— Я не отказываюсь сидеть с внуком, — продолжила я уже мягче. — Ты прекрасно знаешь, как я его люблю. Но давай договоримся по-человечески: если тебе нужно, чтобы я забрала Марка, предупреждай с утра или хотя бы накануне вечером. Я тоже работаю. И моя работа не менее важна. Да, через полтора года я уйду на пенсию, но пока я там, я отвечаю за свой участок. Я не могу подрываться с совещания только потому, что вы с девочками решили выпить чаю.
Дарья кивнула. Было видно, как она удерживает себя от ответа: губы сжаты, взгляд напряжённый. Но спорить она не стала.
— Я поняла, — сказала она почти шёпотом. — Простите. Я правда не подумала.
Я не произнесла привычное «ничего страшного». Потому что страшного, может, и не было, но неприятно было очень. Поэтому я сказала только:
— Значит, договорились.
Дарья поднялась, одёрнула кофточку, убрала за ухо выбившуюся прядь и вышла в комнату. Через минуту Марк уже шуршал в прихожей, натягивая сапожки. Дарья застегнула ему куртку, взяла его за руку.
— Спасибо, Светлана Павловна, — сказала она уже у двери.
Я лишь кивнула. Дверь закрылась, и в квартире стало тихо.
Я осталась сидеть на кухне одна. Почти сразу снова загорелся экран телефона: коллега из расчётного центра прислала файл с исправлениями к отчёту, который я так и не успела закончить. Я открыла ноутбук и придвинула его к себе. На часах было восемь вечера. А мой рабочий день, как оказалось, ещё продолжался.
Утром будильник прозвенел без пятнадцати шесть. Я поднялась сразу, без лишних попыток полежать ещё пять минут. Всё шло по давно отработанному порядку: умыться, поставить чайник, быстро позавтракать, выпить чай из большой кружки. Одежда ждала на спинке стула с вечера — брючный костюм, строгий и удобный, из тех, что носят почти все женщины в нашем отделе после пятидесяти. Никаких каблуков, никаких броских деталей. Только часы на запястье и небольшие серьги — подарок сына на прошлый день рождения.
Я давно поняла: если вечером всё подготовлено, утро проходит спокойно. А суеты мне и без того хватает на работе.
В расчётный центр я приехала за четверть часа до начала приёма. Охранники на входе давно знали меня в лицо, поэтому я просто прошла через проходную и поднялась к себе. В кабинете уже горел верхний свет. Значит, Юлия, моя помощница, пришла раньше меня. Она сидела за своим столом и разбирала стопки квитанций.
— Светлана Павловна, доброе утро, — поздоровалась она, кивнув. — Пришла почта из районной администрации. Переслали список домов, по которым нужно обновить данные.
— Доброе утро. Сколько там строк?
— Сто двадцать три.
Я невольно поморщилась, но только кивнула. Сто двадцать три позиции — это минимум два дня нормальной работы, если проверять внимательно. Конечно, можно было бы прогнать всё по шаблону, но я так не делала. За каждым лицевым счётом стояли живые люди, и ошибка в начислениях могла потом обернуться для них лишними нервами, очередями и жалобами.
В девять мы открыли приём. Первой вошла женщина лет семидесяти, в тяжёлом зимнем пальто и пуховом платке. В руках она держала толстую пачку квитанций, перетянутую резинкой. Она устроилась напротив меня, разложила бумаги веером и начала объяснять. Говорила долго, подробно, перескакивая с начислений за воду на прошлогодний долг, потом снова возвращалась к текущим платежам.
Я слушала её внимательно. Это была моя работа, и я относилась к ней с уважением. Мама, которая всю жизнь проработала бухгалтером на пищекомбинате, часто повторяла: «Если человек пришёл к тебе с бумагами, значит, он надеется, что ты поможешь, а не отмахнёшься».