Этого правила я придерживалась всегда и в людских бумагах старалась видеть не просто цифры, а чью-то тревогу, надежду и растерянность.
После обеденного перерыва, когда коридор наконец опустел и голоса посетителей стихли, я вернулась за стол и открыла на компьютере список задолжников. Один наушник вставила в ухо, второй оставила свободным: привычка такая — даже за музыкой нужно слышать, если скрипнет дверь или кто-то постучит. Руки сами делали знакомые движения: открыть лицевой счёт, сверить начисления, проверить последнюю оплату, внести отметку в реестр. Работа была монотонная, требующая терпения, но в ней для меня имелось странное спокойствие. С цифрами проще: они, в отличие от людей, редко притворяются.
Телефон лежал рядом, экраном вверх. Дарья молчала — ни звонка, ни сообщения. Я нарочно не открывала мессенджер, будто этим могла доказать себе, что не жду от неё никаких объяснений. Но взгляд всё равно время от времени соскальзывал к экрану. Уведомлений так и не появилось.
Ближе к концу рабочего дня Юлия заглянула ко мне с папкой уже подписанных актов.
— Светлана, ты помнишь, что в пятницу приедет представитель из области? Насчёт перехода на общую базу.
— Помню, — ответила я. — Всё подготовлено, материалы у меня на месте.
Домой я ушла только после шести. Выключила компьютер, убрала документы в шкаф, закрыла кабинет на ключ. По пути зашла в супермаркет и взяла немного сладкого к чаю. Не потому, что Марк непременно должен был прийти, нет. Просто пусть будет. На всякий случай.
Квартира встретила меня привычной тишиной. Я переоделась, поставила чайник и опустилась в кресло в гостиной. На журнальном столике лежал вчерашний отчёт, который я так и не дочитала. Я взяла его, пробежала глазами несколько страниц, на полях карандашом сделала пару пометок и снова отложила.
Мысли всё время возвращались к разговору с Дарьей. Я снова и снова прокручивала его в голове, пытаясь понять, не перегнула ли палку. Может, надо было сказать мягче. Может, не стоило показывать ей фотографию и так прямо указывать на ту кафешку. Но стоило мне вспомнить, как я выходила из кабинета посреди совещания, как начальник управления посмотрел на меня с удивлением, как я потом тряслась в набитом автобусе до садика, потому что такси задерживалось, — сомнения уходили. Нет, я поступила верно. Промолчи я тогда — и завтра всё началось бы заново.
Вечер прошёл без потрясений. Я поужинала, вымыла посуду, потом позвонила давней знакомой, с которой мы ещё в девяностых вместе начинали работать в жилконторе. Поговорили о внуках, о здоровье, о том, как быстро летят годы. В половине одиннадцатого я уже легла.
Два следующих дня прошли ровно, почти буднично. Дарья не звонила. Я занималась отчётом для областного управления, принимала жильцов, по вечерам задерживалась в кабинете, чтобы успеть закончить всё в срок. В четверг я всё-таки не выдержала и написала ей сама: «Как у вас дела?» Ответ пришёл только через час: «Всё нормально. Марк передаёт привет». Я набрала: «И ему привет». На этом переписка закончилась.
А в пятницу ситуация повторилась почти до мелочей.
Телефон зазвонил около трёх дня. В этот момент я сидела с представителем из области — солидным мужчиной лет пятидесяти, в строгом сером костюме. Он внимательно, пункт за пунктом, задавал вопросы по нашей базе, сверял выгрузки и что-то отмечал у себя в папке. Телефон завибрировал на столе. Я бросила быстрый взгляд на экран: Дарья. Сбросила вызов. Через минуту аппарат зазвонил снова.
Я извинилась перед гостем и всё-таки ответила:
— Дарья, я сейчас на встрече. У тебя что-то срочное?
— Светлана Павловна, я не успеваю, — заторопилась она. — Заберите, пожалуйста, Марка. Садик до пяти, а я никак не успею.
У меня внутри всё моментально сжалось.
— Дарья, мы же с тобой договорились. Ты должна была предупреждать заранее.
— Я сама не ожидала, что так получится, — в её голосе слышалась паника и усталость. — Поставщик подвёл, теперь срочно надо переделывать накладные. Меня раньше шести точно не отпустят.
Я посмотрела на представителя из области. Он сидел напротив и терпеливо перебирал бумаги, делая вид, что не слушает. А у нас впереди оставался как минимум ещё час работы.
— Ладно, — сказала я сдержанно. — Я заберу.
И завершила разговор.
Закончить встречу удалось только к четырём. Представитель, кажется, остался доволен: поблагодарил, сказал, что документы подготовлены аккуратно. Но у меня внутри уже всё кипело. Опять извинения, опять уход раньше времени, опять автобус до садика и ощущение, что моя жизнь в любой момент могут переставить чужими руками.
Марк ждал меня в раздевалке уже одетый. Воспитательница сидела рядом и читала ему книжку. Увидев меня, он сразу расплылся в улыбке:
— Ба! А мы думали, ты сегодня не придёшь!
— С чего это я не приду? — я наклонилась к нему. — Если обещала, значит, приду.
Я взяла его за руку, и мы пошли домой. В этот раз готовить я не стала — просто разогрела вчерашний ужин. Марк без умолку рассказывал обо всём сразу: о новой игрушке, которую Егор принёс в группу, о том, что теперь они занимаются в музыкальном зале, о синяке на коленке, полученном на горке. Я слушала, улыбалась, кивала в нужных местах. А сама думала о том, что вечер снова оказался смазанным, отчёт недоделан, а в понедельник утром планёрка, к которой тоже надо подготовиться.
Дарья пришла около половины седьмого. Вид у неё был действительно измученный. Это читалось и по серому лицу, и по тому, как она опустилась на стул прямо в прихожей, чтобы расстегнуть сапоги. Но жалеть её вслух я уже не стала. Только произнесла спокойно:
— Дарья, мы ведь об этом уже говорили.
Она тяжело выдохнула и подняла на меня глаза.
— Светлана Павловна, вы правда думаете, что я специально так делаю? У меня действительно форс-мажор. Я же не могу заранее знать, когда поставщик всё испортит.
— Поставщик всё испортил в три часа, — ровно сказала я. — А в час ты ещё ничего не понимала? В два тоже? Нельзя было позвонить хотя бы за час, чтобы я успела перенести встречу?
Дарья опустила взгляд и некоторое время молчала. Потом тихо ответила:
— Я думала, что сама выкручусь. Надеялась до четырёх всё закончить. Не получилось.
Я смотрела на неё и видела не упрямую девочку, а уставшую женщину тридцати трёх лет — загнанную, с покрасневшими от недосыпа глазами, с привычным чувством вины за то, что она якобы всё время «не справляется». Мне это чувство было знакомо слишком хорошо. Тридцать лет назад, когда Антон был маленьким, я сама работала в жилконторе и каждый вечер неслась с работы, ругая пробки, авралы и собственную беспомощность. Тогда меня выручала мама. Но мама уже была на пенсии и правда почти всегда находилась дома. А я пока ещё работала.
— Дарья, я не хочу, чтобы мы ругались, — сказала я наконец. — Но я не могу жить в режиме постоянной боевой готовности. У меня есть своя работа, свои обязанности и люди, перед которыми я тоже отвечаю. Я не могу каждый раз по первому звонку бросать всё и срочно менять весь свой день.