Наутро я занялась этим уже без лишних эмоций и довольно быстро поняла, что такая проверка не только полезна, но и странным образом успокаивает.
Я открыла старые банковские выписки, подняла электронные подтверждения оплат, залезла на антресоль и достала оттуда объёмную пластиковую папку, которую когда-то завела почти случайно. Внутри всё оказалось разложено аккуратнее, чем я сама ожидала: договоры на покупку мебели, накладные на крупную технику, гарантийные талоны, чеки и распечатки переводов. Часть вещей была куплена мной ещё до регистрации брака, а дорогой сервиз из тончайшего костяного фарфора на двадцать четыре персоны вообще значился подарком моих родителей к моему тридцатилетию.
Особенно пригодился совет, который несколько лет назад дал мне пожилой мастер из официального сервисного центра, когда устанавливал нам духовой шкаф. Он тогда сказал: не выбрасывайте вместе с коробкой паспорт изделия и гарантийные документы, заведите отдельную папку на молнии и сразу складывайте туда чек, акт установки, а ещё отдельный лист с серийным номером и точной моделью прибора. При гарантийном ремонте, объяснял он, такая привычка избавляет от недель переписки с производителем. А если вдруг случится переезд или раздел имущества, то никто уже не сможет делать вид, будто неясно, кто именно, когда и за какие деньги купил дорогую вещь.
В тот момент его педантичность показалась мне милой стариковской причудой. Теперь же эта папка выглядела почти как защитный щит, причём вполне юридический.
Я не собиралась превращаться в человека, который в сердцах выкручивает смесители, снимает розетки и пересчитывает алюминиевые ложки. Отделка стен и пола оставалась в доме Алексея, как и всё, что было слишком тесно связано с самим зданием. Крупные покупки, которые действительно можно было считать общими, вроде кожаного дивана в гостиной и основного холодильника, я решила до официальных договорённостей не трогать.
Меня интересовало только то, на что у меня имелись железные доказательства личной оплаты.
Первой, ещё в пятницу рано утром, из дома уехала дорогая итальянская кофемашина с капучинатором. Я аккуратно уложила её в родной пенопласт, закрепила детали и отправила туда, где она теперь была мне нужнее.
Вечером Алексей остановился возле пустого участка столешницы и несколько секунд молча смотрел на место, где обычно стоял наш утренний источник бодрости.
— А кофемашина куда делась? — спросил он с искренним недоумением.
— Перевезла свою вещь туда, где буду ею пользоваться, — ровно ответила я, опуская в чашку обычный чайный пакетик.
Алексей фыркнул и даже прикрыл рот кулаком, будто я устроила маленькое театральное представление. Видимо, он решил, что жена всего лишь продолжает нервничать перед завтрашним приездом его матери и демонстративно играет в обиженную хозяйку.
Но вскоре из кухонного гарнитура исчез и многофункциональный комбайн с насадками для нарезки соломкой. Именно на него Светлана Михайловна рассчитывала, собираясь за полчаса нашинковать несколько тазов овощей для праздничного стола.
Вот тогда улыбка с лица Алексея пропала окончательно.
Я без раздражения объяснила мужу, что вчерашние глубокие рассуждения его мамы наконец помогли мне увидеть ситуацию правильно. Если в этом доме мне ничего не принадлежит просто потому, что я не родилась в их семье, значит, моим личным вещам тоже незачем занимать место в пространстве законных наследников.
Алексей поморщился и назвал моё поведение детским упрямством. Спорить я не стала. Впервые за долгое время мне было важнее не доказать, а сделать.
К тому моменту моя родная сестра, уехавшая в командировку, уже передала мне ключи от своей пустующей двухкомнатной квартиры в центре города. Прежние жильцы съехали оттуда совсем недавно, поэтому помещение стояло свободным. Туда в багажнике моего кроссовера уже перебрались рабочий ноутбук, папки с личными документами, деловая одежда и несколько коробок с архивами.
В пятницу ближе к вечеру к нашим воротам подъехал вместительный прицеп моего двоюродного брата Антона.
Без шума, без скандала и под негромкие короткие команды мы вынесли из гостевой зоны два глубоких велюровых кресла, сняли тонкую настенную панель из спальни и погрузили полный комплект плетёной садовой мебели из искусственного ротанга. Эту мебель я сама оплачивала прошлой весной специально для террасы, и чек на неё лежал в той самой папке.
Отдельно, с почти церемониальной осторожностью, был упакован белоснежный праздничный сервиз с золотой каймой. Каждую тарелку, каждое блюдо и каждую чашку я перекладывала воздушно-пузырчатой плёнкой, затем укладывала в плотные коробки и подписывала маркером.
Именно исчезновение этой парадной посуды на следующее утро произвело в доме эффект настоящего взрыва.
Светлана Михайловна приехала в субботу на час раньше назначенного времени. Нарядная, с безупречной укладкой, в бархатном жакете, она вошла так уверенно, будто уже видела перед собой накрытые столы, расставленные кресла и восхищённые лица гостей.
Сначала она направилась на террасу. Прошла несколько шагов и вдруг замерла. На деревянном настиле, где ещё вчера стояли широкий стол и шесть удобных ротанговых кресел с мягкими подушками, теперь было пусто.
Светлана Михайловна резко обернулась, потом почти бегом двинулась в столовую. Там она распахнула застеклённые дверцы горки и уставилась на голые полки, словно надеялась, что сервиз сейчас появится обратно от одного её возмущённого взгляда.
— Ольга, а где мой фамильный парадный сервиз на двадцать четыре персоны?! — звенящим, уже плохо сдерживаемым голосом спросила именинница, поворачиваясь ко мне.
Я встретила её взгляд спокойно.
— Позвольте вас поправить, Светлана Михайловна: этот сервиз никогда не был вашим фамильным имуществом.