Он был передан мне родителями по дарственной и всегда числился исключительно моей личной собственностью. Поэтому сейчас он стоит там, где отныне собираюсь жить я.
Светлана Михайловна сперва коротко, нервно рассмеялась, будто решила, что я выбрала крайне неудачный момент для нелепой шутки. Но стоило ей заметить в коридоре мои плотно застёгнутые дорожные сумки, сложенные у стены одна к другой, как её лицо стремительно потеряло краску.
Через минуту в прихожей поднялся настоящий ураган — с размахом, достойным театральной трагедии. Голос свекрови летал по коттеджу, отражался от стен, звенел в гостиной, кухне и на лестнице. Светлана Михайловна хваталась за сердце, возводила глаза к потолку и на весь дом причитала, что подлая невестка решила сорвать юбилей порядочной женщины, опозорить семью перед гостями и среди бела дня растащить имущество её единственного сына.
Спорить я не стала. Вместо этого спокойно прошла в спальню, достала из шкафа ту самую объёмную пластиковую папку с документами и вынесла её в прихожую. Положив папку на тумбу прямо перед Светланой Михайловной, я предложила ей открыть любой раздел и найти хотя бы один чек, где было бы указано, что Алексей участвовал в покупке вещей, вывезенных сегодня утром.
Разумеется, изучать платёжки и договоры именинница не пожелала. Она тут же перешла к своему любимому доводу: всё, что появляется в браке, по закону якобы обязано делиться ровно пополам.
— В отношении совместно нажитого имущества вы совершенно правы, Светлана Михайловна, — ответила я почти ласково. — Именно поэтому кухонный гарнитур, купленный уже после свадьбы, стиральная машина и диван в гостиной остаются здесь, на своих местах, до официальной договорённости между сторонами. А то, что сегодня покинуло этот дом, было либо приобретено мной до брака, либо подарено лично мне по оформленным договорам. Все подписи и печати имеются.
Алексей стоял возле лестницы, прислонившись плечом к перилам. Он молчал, но по его побледневшему лицу было видно: до него наконец начинает доходить, что происходящее — не женская истерика и не обида, которую можно переждать. Всё оказалось куда серьёзнее, чем он рассчитывал.
Видимо, муж наивно надеялся, что стоит родственникам собраться за праздничным столом, прозвучит первый тост — и я сама остыну, улыбнусь, надену фартук и сделаю вид, будто ничего не случилось.
До приезда гостей оставалось меньше двух часов.
Поняв, что давить по-прежнему бесполезно, Светлана Михайловна заметно сменила тон. Командные нотки исчезли не полностью, но стали мягче. Она потребовала хотя бы временно вернуть на террасу садовую мебель и праздничные тарелки. Мол, юбилей пройдёт, гости разъедутся, а уже потом я смогу продолжать свой «глупый спектакль» сколько угодно.
В этой просьбе я ей отказала сразу и без колебаний.
В результате свекрови пришлось в срочном порядке звонить соседке по дачному посёлку и почти умолять одолжить несколько деревянных табуреток, пару раскладных пластиковых стульев и всё, что хоть отдалённо напоминало посадочные места. А перепуганного Алексея отправили в ближайший пригородный гипермаркет за упаковками одноразовых бумажных тарелок с разноцветными шариками и такими же стаканчиками.
Последним ударом стала кухня. Светлана Михайловна, словно всё ещё чувствовала себя полноправной хозяйкой положения, величественно распорядилась, чтобы я немедленно встала к плите и запекла мясо по-французски на двадцать две персоны.
Я посмотрела на неё внимательно.
— Объясните мне, пожалуйста, Светлана Михайловна, почему в свой законный выходной я должна бесплатно работать на кухне в доме, где, по вашим же словам, мне не принадлежит даже старая табуретка?
— В праздники семья обязана быть вместе! — высокомерно вскинула подбородок юбилярша. — И женские обязанности с тебя никто не снимал.
Удобство этой семейной логики поражало. Когда разговор заходил о доме, земле, деньгах или праве голоса, я мгновенно превращалась в постороннюю женщину, пришедшую неизвестно откуда. Зато стоило появиться грязной посуде, раскалённой духовке и салатам в тазиках, как меня тут же торжественно принимали обратно — уже в статусе любящей родственницы, обязанной спасать праздник.
Не произнеся больше ни слова, я развязала льняной фартук, сняла его, аккуратно сложила вчетверо и оставила на подоконнике.
Спасать банкет пришлось старшей дочери Светланы Михайловны — Ирине. Та собиралась приехать ближе к началу праздника, эффектно войти при полном макияже, в нарядном платье и с букетом. Вместо этого её срочно вызвали заранее, и бедная Ирина почти час, размазывая слёзы по щекам, чистила молодой картофель тупым ножом, одновременно ругаясь с матерью из-за количества майонеза в салатах.
Алексей догнал меня уже в спальне. Я как раз застёгивала молнию на последней дорожной сумке, проверяя, не забыла ли документы и зарядку.
— Ольга, ты правда сейчас собираешься оставить меня посреди семейного торжества и уехать непонятно куда? — спросил он таким тоном, будто я не собирала вещи, а совершала преступление века.
— Я просто переезжаю туда, где мне не будут ежедневно напоминать, что квадратные метры вокруг меня чужие, Алексей.
Он шагнул ближе и начал торопливо, сбивчиво уговаривать меня не принимать близко к сердцу «глупые бабские ссоры». Уверял, что мама просто сорвалась на нервах, что юбилей давит, что гости, продукты, подготовка — всё это вымотало её. А после застолья, мол, мы спокойно сядем и обсудим ситуацию как взрослые люди.
Я подняла на него глаза.
— Напомни, пожалуйста, дорогой муж, что именно я должна великодушно забыть? Что пришла в твой дом нищей и с пустыми руками? Или что теперь обязана оплатить ремонт крыши на даче, которая мне не принадлежит?
— Мама погорячилась, — попытался он оправдаться. — А ты сразу всё ломаешь, рубишь с плеча.
— Твоя мать действительно могла вспылить, — тихо сказала я. — Но ты стоял рядом совершенно трезвый, спокойный и вполне осознанно объяснял мне, что все мои заработанные деньги должны без разговоров считаться частью вашего родового гнезда.