— …один и тот же аргумент: «Я мать, мне позволено». Нет, не позволено.
— Не позволено? — Валентина Петровна усмехнулась, и в этом смешке было больше яда, чем веселья. — Это ты теперь будешь мне объяснять границы? Я его одна на ноги ставила. На двух работах крутилась. Я ему всё отдала…
— И это даёт право вытаскивать деньги из нашего комода? — перебила Оксана, не повышая голоса, но так чётко, что каждое слово звякнуло. — Очень своеобразная система расчётов за материнство.
— Я перед тобой отчётов сдавать не обязана! — вспыхнула свекровь. — Это мой сын! Если мне нужно — он даст!
— Даст — это когда просят и получают согласие. А не когда молча заходят, берут и делают вид, что так и было.
Тарас растерянно переводил взгляд с матери на жену, будто надеялся, что спор как-нибудь рассосётся сам.
— Мам… ты брала деньги? — тихо, почти шёпотом спросил он.
Валентина Петровна резко обернулась к нему:
— И ты туда же? Серьёзно? Родной сын спрашивает у матери такое? Дожились.
— Просто скажи правду.
— Какую правду ты хочешь услышать? Что коммуналка выросла? Что на даче нужно было рассчитаться с соседкой за воду? Что я собиралась попросить, но у тебя вечно «мам, позже», «мам, не сейчас», «мам, после зарплаты»? Мне что, стоять перед вами с протянутой рукой, пока твоя жена смотрит так, будто я ей в тарелку плюнула?
— Значит, всё-таки брали, — спокойно произнесла Оксана.
— Я не крала! — почти выкрикнула свекровь. — Я взяла у сына. На время. Вернула бы!
— Когда? Через год? — Оксана шагнула ближе. — Уже месяц «на время» длится.
— Перестань сгущать краски.
— Я ничего не сгущаю. Это не я копаюсь в чужих ящиках.
— Чужих? — Валентина Петровна всплеснула руками. — У сына — чужое? Ты слышишь, Тарас? Она меня посторонней считает!
— Мам, речь не об этом, — пробормотал он.
— Как раз об этом! — она ткнула пальцем в сторону Оксаны. — Она меня с самого начала терпеть не могла. Ещё на свадьбе всё было ясно. Стоит, улыбается, а глаза — холодные. Всё у неё расписано, всё разложено. Тарас туда не ходи, это не ешь, маме не давай. Устроилась удобно.
— Во‑первых, не «Тарасик», ему тридцать два. Во‑вторых, если бы я не раскладывала всё по полочкам, мы бы уже сидели на одних обещаниях. Потому что кто-то умеет только зарплату приносить и говорить: «Ну, как-нибудь выкрутимся».
— Опять начинается, — устало протянул Тарас.
— Да, начинается. Потому что это моя реальная жизнь, а не сериал, где можно пролистать неприятную серию.
Оксана резко развернулась, подошла к комоду, достала блокнот и ручку.
— Хорошо. Раз уж речь о помощи — давайте считать помощь.
— Ты серьёзно? — прищурилась Валентина Петровна.
— Более чем. Нам нужен порядок. Пятое число — минус три тысячи гривен. Девятое — ещё две. Четырнадцатое — пять. Сегодня — ещё пять. Итого пятнадцать тысяч. Плюс продукты, которые загадочно исчезают после ваших «забегу на минутку». Красная рыба, кофе, нормальный сыр, не тот, что по акции пахнет картоном. Плюс бытовая химия. У вас дома порошок сам по себе появляется?
— Мелочность — вот как это называется.
— Нет. Это называется усталость. И она хроническая.
— Что ты хочешь этим добиться?
— Чтобы мы перестали притворяться, будто всё нормально.
Тарас кашлянул:
— Оксана, может, не стоит так резко…
— А как? С фоновой музыкой? С презентацией в слайдах? «Валентина Петровна, дорогая, мы заметили исчезновение денег, будьте добры брать аккуратнее»?
Тарас невольно хмыкнул. Оксана тут же метнула в него взгляд:
— Не улыбайся. Ты здесь не зритель. Ты соучастник. Статья — «комфортная трусость».
— Спасибо, любимая, — пробурчал он.
— Всегда пожалуйста.
Валентина Петровна выпрямилась, словно на параде.
— Посмотри, Тарас, как со мной разговаривают в твоём доме.
— В нашем, — поправила Оксана.
— Какая разница! Ты позволяешь ей меня унижать.
— Мам, — Тарас наконец поднял глаза, — брать без спроса было неправильно.
В комнате повисла тяжёлая пауза. Даже холодильник будто притих.
— Что ты сказал? — медленно переспросила она.
— Это неправильно, — повторил он уже твёрже.
— Неправильно? — в её усмешке звучало недоверие. — А правильно — жить под её диктовку и повторять за ней?
— Это не её диктовка. Это факт.
— Факт, — передразнила она. — А когда за институт платить надо было — кто решал? Когда ты зимой без куртки ходил — кто покупал? Когда ты вляпался с кредитом на свой мотоцикл — кто тебя вытаскивал?
— Мам, хватит.
— Нет, не хватит! Ты меня учить собрался? Да я в твоём возрасте…
— Вот именно, — отрезала Оксана. — В его возрасте вы уже привыкли, что мир вам должен. И сын тоже.
— Как ты смеешь!
— Очень просто. У меня сегодня тяжёлый день, пустой конверт и закончился запас терпения.
Валентина Петровна подняла пакет с пола и с грохотом поставила на тумбу.
— Не нужны вам мои продукты? Не нужны визиты? Прекрасно. Только потом не прибегайте ко мне, когда жизнь вас приложит.
— Не переживайте, — спокойно ответила Оксана. — Разберёмся. Но сначала — ключи.
— Что?
— Ключи от квартиры. Тот набор с большим брелоком. Положите на стол.
— Ты в своём уме? — ахнула свекровь. — Хочешь отрезать меня от сына?
— Я хочу закрыть дверь в собственный дом.
— Тарас! Ты слышишь, что она требует?
Он молчал. Оксана видела, как на его скулах ходят мышцы. Он ненавидел выбор — не из-за боли, а потому что нужно было принимать решение. А решения он предпочитал откладывать.
— Тарас, — холодно произнесла Оксана, — либо ключи оказываются на столе сейчас, либо завтра я меняю замки. И вместе с ними — правила нашей семьи. У тебя будет много времени выполнять сыновний долг.
Валентина Петровна посмотрела на него вызывающе:
— Ну? Скажи хоть слово. Или ты уже окончательно стал приложением к её зарплатной карте?
У Тараса дёрнулась щека.
— Мам, не надо.
— Это я не надо? Это она здесь спектакль устроила!
Оксана покачала головой.
— Не спектакль. Разговор.