…который следовало устроить ещё несколько лет назад.
— Ага, вот как. Заговорил её интонациями. Быстро учишься, — протянула Валентина Петровна с насмешкой.
— Я сейчас говорю не её словами, а своими, — неожиданно твёрдо произнёс Тарас. В голосе больше не было привычной растерянности. — Верни ключи.
Свекровь будто окаменела.
— Повтори, пожалуйста.
— Ключи. Отдай их.
— Скажи громче. Чтобы я отчётливо услышала, как мой собственный сын выставляет меня за дверь.
— Никто тебя не выгоняет. Я прошу лишь об одном: не приходить без нас и не брать ничего без согласия.
— Согласия? У неё спрашивать? — Валентина Петровна усмехнулась. — Может, мне ещё график согласовать? По вторникам за солью, по пятницам — к сыну на чай?
— Мам, хватит.
— Хватит? Тебе больно слушать? А мне, думаешь, весело? Я к вам с открытым сердцем, а вы со мной — как с чужой! Захлебнитесь тогда своими деньгами!
— Речь не только о деньгах, — устало ответил Тарас.
— Конечно не о них. Речь о том, кто здесь главный. И твоя жена очень старается это продемонстрировать.
— Нет, — Оксана впервые за вечер повысила голос. — Вопрос в том, почему вы решили, что вправе распоряжаться тем, что вам не принадлежит. И почему считаете, что я обязана молчать, чтобы не портить вам настроение. Я ничего вам не должна.
Валентина Петровна прищурилась. Тон стал тихим, но от этого ещё более ядовитым:
— Думаешь, победила? Нет, Оксана. Ты просто показала своё лицо. Холодная, расчётливая. Так семьи не сохраняют.
— А семьи не сохраняют, когда роются в чужих шкафах, — спокойно парировала Оксана. — И когда из взрослого мужчины делают банкомат с руками и ногами.
Тарас на мгновение закрыл глаза, будто собираясь с силами.
— Мам. Ключи.
Несколько секунд она сверлила его взглядом. Потом с видом человека, совершающего величайшую несправедливость в истории, полезла в карман плаща. Вытащила связку, звякнула ею в воздухе.
— Держи. Забирай. Теперь доволен? — и бросила ключи на стол с металлическим лязгом. — Живите по своим законам. С конвертами, подсчётами и вашей великой любовью.
Оксана без слов взяла связку. Металл неприятно холодил ладонь.
— Благодарю.
— Это не для тебя, — фыркнула Валентина Петровна. — Не обольщайся.
— Я заметила. Вы многое делаете не ради людей, а ради эффекта.
— Да замолчи ты уже!
— Мама! — резко одёрнул её Тарас.
Комната наполнилась тяжёлой тишиной. Пахло сырой тканью плаща, пакетом с курицей и старыми обидами, которые копились годами.
Свекровь поправила воротник.
— Всё. Больше ноги моей здесь не будет.
— Не зарекайтесь, — спокойно ответила Оксана. — Просто в следующий раз — сначала звонок.
— Не будет, сказала! Сами ещё просить будете.
— Мы обычно ходим сами, — сухо бросила Оксана. — И без запасных ключей.
Валентина Петровна метнула взгляд, от которого можно было бы зажечь лампу в подъезде, и направилась к двери. Уже в прихожей она обернулась к сыну:
— Поздравляю. Вырос. Мать за порог выставил. Настоящий мужчина.
— Мам, пожалуйста…
— Поздно. Теперь живи как считаешь нужным.
Дверь хлопнула так, что с крючка сорвался зонт и упал на пол.
Несколько мгновений никто не шевелился.
Тарас тяжело опустился на диван и уставился в ковёр, словно надеялся найти там ответ, каким образом он оказался между двух фронтов и почему в небольшой квартире вдруг стало так душно.
Оксана подняла зонт, аккуратно повесила его обратно, спрятала ключи в карман джинсов и только потом посмотрела на мужа.
— И? — спросила она.
— Что «и»?
— Это всё? Или будет продолжение — о том, что я перегнула и надо было войти в положение?
Он шумно выдохнул.
— Нет. Никакого продолжения. Ты права.
— Сказал так уверенно, будто на допросе без адвоката.
— Оксана, давай без добивания.
— Я не добиваю. Я хочу понять: ты действительно осознал или просто пережидаешь, пока всё уляжется.
Он провёл ладонью по лицу.
— Осознал. Честно. Я… я подозревал. Но не хотел верить, что она реально берёт деньги.
— Потому что удобнее закрыть глаза, — Оксана села напротив. — Пока я молчу, ты и хороший сын, и примерный муж, и человек без конфликтов. Красиво. Только почему-то пропадают мои деньги.
— Я понимаю.
— Нет, не понимаешь. Ты не знаешь, что чувствуешь, когда открываешь свой ящик, а там пусто. И первая мысль — тебя держат за дурочку. Причём в твоём же доме.
— Прости.
— «Прости» — это начало. А дальше?
Он кивнул, будто принимая правила игры.
— Завтра сам к ней поеду. Скажу, что так больше не будет. Если нужна помощь — пусть говорит мне, а не приходит сюда как… — он запнулся.
— Как ревизор с личной выгодой, — подсказала Оксана.
— Именно. И деньги я верну.
— Интересно из каких запасов? Из тех, которые обычно называются «как-нибудь дотянем до зарплаты»?
— Возьму подработку. Олег давно предлагал выйти на объект по выходным.
Оксана внимательно посмотрела на него. В голосе больше не было размазанной виноватости — появилось что‑то похожее на решение. Пока хрупкое, но уже ощутимое.
— Хорошо, — сказала она. — Но вводим правила.
— Слушаю.
— Первое: наличные по квартире не валяются. Всё — на карту.
— Согласен.
— Второе: ключей у посторонних нет. Ни у твоей мамы, ни у друзей, ни у родственников, которые «только дрель занести».
— Да.
— Третье: если Валентине Петровне что‑то нужно — никаких денег в руки. Мы сами оплачиваем счета через приложение, сами покупаем продукты. Никаких «потом верну».
— Понял.
— И четвёртое. Ты прекращаешь делать вид, что проблемы исчезают, если о них не говорить. Мы не подростки, Тарас. Мы семья.
Он даже слабо улыбнулся.
— Жёстко.
— Зато понятно.
— Принято.
Оксана взяла со стола злополучный конверт, смяла его и отправила в мусорное ведро.
— Всё. Эра бумажных тайников закончена. Двадцать первый век, как ни крути.
— А курицу она всё-таки принесла, — вдруг заметил Тарас, глядя на пакет.
Оксана усмехнулась:
— Конечно. Можно вынести из дома пятнадцать тысяч, но прийти без пакета — вот это уже неприлично.
Он неожиданно рассмеялся. Коротко, нервно, но искренне. Она тоже не удержалась.
— Ладно, — сказала Оксана. — Раз уж сражение состоялось, давай хотя бы ужинать по-человечески. Только имей в виду: если ты сейчас начнёшь фразу про то, что мама хотела как лучше, я за себя не отвечаю.