— Мне вообще-то сорок четыре.
— И что с того? — хмыкнул Артём. — Наглость с возрастом не пропадает, наоборот, крепче становится.
Дмитрию Юлия ничего не рассказывала. Уроки она ставила на раннее утро, перед сменой: поднималась в половине шестого, ехала на площадку, а уже оттуда — на завод.
Восьмого августа Марина набрала Дмитрия. Юлия стояла на кухне и невольно слышала почти каждое слово: он разговаривал в коридоре, да ещё и на повышенных тонах.
— Как это сгорела? Марин, а гарантию ты смотрела? Так отнеси в сервис. В смысле не принимают? А ты её куда поставила?
Через пару минут он зашёл на кухню.
— У Марины сушильная машина накрылась. Всего месяц проработала.
— Что с ней случилось?
— Поставили на лоджию, там жара как в парнике. Конденсату уходить некуда: шланг не подключили, бак не сливали. Всё внутри и залило. Гарантия, понятно, мимо. Ремонт — восемь тысяч гривен.
Юлия закончила мыть кастрюлю и поставила её на старую металлическую сушилку для посуды, купленную когда-то на рынке за сто двадцать гривен.
— И что теперь?
— Просит выручить. Восемь тысяч.
— У нас нет лишних восьми тысяч.
— У меня на карте есть.
Она медленно вытерла руки полотенцем.
— Дмитрий. Я в субботу еду смотреть машину.
Он даже не сразу уловил смысл.
— Какую ещё машину?
— Renault Logan. Две тысячи пятнадцатого года, пробег сто тридцать тысяч. Просят сто девяносто две тысячи гривен.
— У нас нет ста девяноста двух тысяч.
— У меня есть сто двадцать одна тысяча двести.
Повисла тишина. Дмитрий опустился на табуретку.
— Откуда?
— Восемьдесят восемь тысяч — это то, что осталось после твоей сестры. Я ещё в мае перевела их на свой счёт. Пятнадцать двести — серьги и кольцо, сдала в комиссионку на проспекте Яворницкого. Ещё восемнадцать тысяч — с апреля по вечерам веду отчётность двум ФОПам.
— Ты мне ничего не сказала.
— Ты мне тоже многое не говорил.
— Сто двадцать одна тысяча — это не сто девяносто две.
— Шестьдесят восемь тысяч мне одобрили в кредит. Двадцать четыре процента годовых, на три года. Платёж — две тысячи семьсот в месяц. Заявку я подала ещё в июле.
Дмитрий смотрел на неё так, будто перед ним фокусник только что спрятал карту, а он пропустил момент.
— То есть ты за моей спиной оформила кредит?
— На себя. И платить буду со своей зарплаты.
— Это семейный долг! И машина, между прочим, тоже будет семейная.
— Будет. И кредит тоже общий, если понадобится делить. Я двадцать лет в бухгалтерии, Дмитрий, прекрасно знаю, как это считается.
— И тебя это устраивает?
— Устраивает. Сто двадцать тысяч тоже были общими.
В субботу Артём поехал вместе с ней осматривать машину. Согласился за восемьсот гривен, махнув рукой: мол, хорошее дело, чего не помочь.
Он залез под днище, постучал, проверил кузов толщиномером, который достал из своей сумки. Потом сказал, что правое крыло перекрашивали, но серьёзного удара не было — скорее всего, где-то притёрли. С хозяином торговался минут двадцать и сбил шесть тысяч.
Итоговая цена вышла сто восемьдесят шесть тысяч гривен. Договор подписали прямо на капоте. Юлия перевела деньги двумя платежами со счёта. Продавец отдал ей два ключа, сервисную книжку и запаску, которую вынес из гаража.
— Ну что, садись, — сказал Артём. — Домой поедешь сама.
— Артём Сергеевич, а вы?
— А я автобусом. Тут двадцать шестой почти до моего дома идёт.
Одиннадцать километров она ехала около сорока минут. Два раза заглохла на светофорах, один раз сзади нетерпеливо посигналили. У самого двора едва не зацепила бордюр, но всё-таки вырулила. Поставила машину между соседским «Ланосом» и мусорными баками, заглушила двигатель и ещё минуту сидела неподвижно, не снимая ладоней с руля.
Вечером она оформила автогражданку — три тысячи шестьсот гривен. В четверг поставила машину на учёт.
Дмитрий четыре дня с ней почти не разговаривал. Потом будто ничего не произошло: зашёл на кухню и попросил погладить ему рубашку.
В среду позвонила свекровь.
— Юлия. Марина сказала, ты машину купила.
— Купила.
— В кредит?
— Частично.
— Почему нам не сказала? У Ивана знакомый машинами занимается, он бы посмотрел.
— Мне уже посмотрели. Инструктор. Я с июля за рулём, Валентина Павловна.
На том конце стало тихо.
— Ну раз у тебя теперь машина, мне в четверг к десяти в поликлинику. Автобусами — три пересадки, я не доеду.
— В четверг я работаю.
— Так возьми отгул. Что, один раз нельзя?
Юлия прижимала телефон плечом. На руках были резиновые перчатки: она отмывала пригоревший противень.
— В субботу отвезу. Куда скажете, туда и отвезу.
— В субботу поликлиника не работает.
— Тогда попросите Марину. У неё муж на машине.
— Иван в рейсе.
— Значит, такси. Там гривен сто двадцать выйдет.
— То есть ты меня на такси отправляешь?
— Я предлагаю отвезти вас в субботу.
Свекровь бросила трубку, даже не попрощавшись.
В конце августа Марина появилась без предупреждения. Просто пришла с пакетом яблок.
— Юленька, я к тебе мириться.
— А мы разве ругались?
— Ну… напряжение какое-то было. Яблок вот принесла, у нас на даче урожай хороший.
Они сели на кухне. Марина крутила чашку в руках, потом рассказала, что сушильную машину всё-таки починили за шесть тысяч восемьсот. Дмитрий дал четыре тысячи восемьсот, остальное они добавили сами.
— Он дал четыре восемьсот? — уточнила Юлия.
— Ну да. А ты не знала?
— Нет.
Марина сразу заговорила быстрее и о другом: дети вернулись из лагеря загорелые, Ивану вроде бы обещают надбавку, платёж теперь небольшой, можно хоть немного выдохнуть.
Юлия поднялась и отнесла свою чашку в раковину.
— Марин. У меня машина за сто восемьдесят шесть тысяч. Из них шестьдесят восемь — кредит под двадцать четыре процента. Ежемесячный платёж — две тысячи семьсот. Бензин — примерно тысяча шестьсот. Страховка — три тысячи шестьсот. Всё тяну сама.
— Так я на бензин скинусь, если понадобится.
— А сто двадцать тысяч скинуться не хочешь?
Марина аккуратно поставила чашку на блюдце.
— Это были деньги Дмитрия.
— Это были три года моих поездок в двух автобусах.
— Если так считать, Юль, то у нас все всем что-то должны. Ты бы на моём месте тоже взяла.
— Я бы на твоём месте вернула.
— Мы возвращаем!
Юлия обернулась к ней.
— Марина. В мае мне сказали, что вас из квартиры выставят.