— А ты в том же мае взяла диван за пятнадцать тысяч гривен. По квартире уже шла просрочка, зато диван у вас появился.
Марина молча поднялась и стала собирать пакет — тот самый, с яблоками, который принесла сама.
— Ладно, я, наверное, пойду.
— Иди.
— Яблоки тоже заберу. Ты их всё равно не ешь.
— Забирай.
Дмитрий всё узнал уже вечером. Марина позвонила ему, когда он ещё возвращался с завода.
— Ты ей и про диван выложила? — спросил он, едва переступил порог.
— Выложила.
— Зачем, Юль? Тебе-то что до их дивана?
— То, что мне врали.
— Да никто тебе не врал! Просто не всё говорили!
— Для меня это одно и то же.
Он сел на табурет, снял один ботинок, а до второго так и не дотянулся.
— Ты хоть понимаешь, что теперь все на тебя смотрят как на врага? Мама обиделась, Марина ревёт, мне на работе телефон оборвали.
— В мае, я смотрю, тебе телефон не обрывали.
Дмитрий поднял на неё глаза.
— Ты теперь до старости будешь мне это припоминать?
— Не знаю. Может, только до половины жизни.
Он коротко усмехнулся — без злости, скорее от усталости.
— Юля, я тогда по-другому не мог. Она моя сестра. Отец умер, я в семье за старшего остался. Мать ещё в больнице сказала: присматривай за Мариной.
— А за мной тебе кто велел присматривать?
— Ты взрослая. Сильная. Ты всегда сама справляешься.
И вот именно на этих словах её прорвало внутри. Не за столом у Валентины Павловны. Не в тот момент, когда под столом её удержали за руку. А сейчас. «Ты всегда сама». Тринадцать лет эту фразу ей произносили как комплимент.
Юлия сняла с полки ключи, вышла из квартиры, спустилась во двор и села в машину. Ехать ей было некуда. Она просто сидела за рулём, глядя перед собой. Потом всё-таки завела двигатель и трижды медленно объехала квартал — так, как когда-то ползала по учебной площадке у Артёма.
В начале сентября Валентина Павловна поскользнулась в ванной. Бедро сильно ушибла, но перелома не оказалось: гипс не понадобился, врач велел лежать, не нагружать ногу и чтобы кто-нибудь приносил еду.
В понедельник Юлия взяла отгул и повезла свекровь на снимок. Всю дорогу Валентина Павловна сидела неподвижно, сумку держала на коленях и почти не разговаривала. Только у шлагбаума вдруг сказала:
— Ты аккуратно водишь.
— Стараюсь.
— Алёна, помню, на втором месяце в столб въехала.
— Я не Алёна.
Дома Юлия помогла ей устроиться, поправила подушку под больной ногой, подложила плотнее, чтобы не сползала. Валентина Павловна лежала и смотрела в потолок.
— Юля, ты на меня сердишься?
— Нет.
— А почему тогда такая ровная стала? Раньше то рассмеёшься, то расстроишься, всё на лице было. А теперь к тебе не подступишься.
— Я вам компот в термосе привезла.
— Юля… Ты на Дмитрия плохого не думай. Он ведь ещё в феврале сказал, что Марине поможет. Мы тогда с ним и решили. А потом он полгода маялся, не знал, как тебе признаться.
Юлия закрутила крышку термоса.
— В феврале?
— Ну да. Он мне и на лекарства уже второй год даёт. По три тысячи двести гривен. Ты разве не знала?
— Нет. Не знала.
— Вот видишь. Он не жадный у меня. Просто молчит обо всём. Весь в отца.
В феврале они с Дмитрием за ужином обсуждали, брать «Солярис» осенью или лучше отложить до весны. В феврале Юлия распечатала объявление, прицепила магнитом к холодильнику, а он посмотрел и сказал: машина хорошая, только пробег надо уточнить.
— Валентина Павловна, вам ещё что-нибудь нужно?
— Свет выключи. И в четверг приедешь?
— Приеду.
Через две недели Дмитрий принёс четыре тысячи гривен и положил на кухонный стол, придавив купюры солонкой.
— Вот. Марина вернула.
— Это тебе вернула. Не мне.
— Юль, я тебе отдаю. У тебя же кредит.
— У меня кредит на шестьдесят восемь тысяч гривен. Я его сама выплачиваю. Осталось тридцать три платежа.
Он постоял возле стола, потом молча забрал деньги и сунул в карман.
— Ты меня наказываешь.
— Нет.
— Тогда что это?
Юлия в это время раскладывала покупки: масло поставила в дверцу холодильника, творог убрала на полку, картошку ссыпала в ящик под мойкой.
— Я просто больше не хочу складываться в общую кучу. Коммунальные — пополам. Продукты — пополам. Всё остальное: твоё отдельно, моё отдельно. Хочешь — всю зарплату сестре отдавай, я даже спрашивать не стану.
— То есть мы теперь как соседи?
— Мы муж и жена с раздельным бюджетом. Так половина людей живёт.
Дмитрий ушёл в комнату и включил телевизор почти на полную громкость. Минут через тридцать вернулся и остановился в дверном проёме.
— А если меня такой вариант не устраивает?
— Тогда скажи прямо.
Он промолчал.
На работе Юлию всё чаще начали просить подвезти. Светлана Николаевна жила почти по пути, до Заводской.
— Юленька, а сколько с меня?
— Нисколько, Светлана Николаевна. Мне всё равно в ту сторону.
В салоне теперь пахло чужими духами, влажным асфальтом с коврика и немного осенним холодом. Светлана Николаевна всю дорогу рассказывала о зяте, который никак не устроится на работу, а Юлия кивала, смотрела в зеркала и держала левый ряд.
Двадцатого сентября утром она вышла во двор и заметила царапину на левом крыле. Длинную, глубокую, до грунта. Кто-то задел машину во дворе и уехал.
Юлия два раза обошла автомобиль, потом присела на корточки и осторожно провела пальцем по повреждению.
В сервисе ей назвали цену: красить крыло целиком — пять тысяч шестьсот гривен. Или купить баллончик за двести гривен и подкрасить самой, но след всё равно останется заметен.
Она поехала в автомагазин. Продавец спросил код краски. Юлия достала из бардачка документы, он сверился с табличкой и протянул ей баллончик — серебристый металлик.
Вечером во дворе она вымыла крыло, насухо вытерла тряпкой, заклеила края малярным скотчем, как показывали в ролике. Потом встряхнула баллончик, и внутри громко застучал металлический шарик, будто на весь двор.
Юлия отмерила примерно двадцать сантиметров и распылила первый тонкий слой.
Идеально не вышло. С двух шагов царапина почти не бросалась в глаза, но если подойти ближе — сразу было понятно, что место подкрашивали.
Дмитрий вышел с мусорным пакетом и остановился на крыльце.
— Ну что, закрасила?
— Закрасила.
— Всё равно видно.
— Видно.
Она отклеила скотч, смяла его в липкий комок и бросила в пакет. Баллончик убрала в багажник, рядом с запаской, и захлопнула крышку. Потом взяла тряпку и принялась оттирать пальцы. Серебристая краска въелась в подушечки — мелкими блестящими точками — и никак не хотела сходить.