На кухне тем временем тихо побулькивал соус. Я стояла у плиты и машинально водила ложкой по дну сотейника, хотя уже почти не понимала, что именно готовлю. Дмитрий подошёл сзади, осторожно положил руки мне на талию и прижался лбом к моему плечу.
— Прости меня, — сказал он глухо. — За маму. За весь этот разговор. За то, что довёл до такого.
— Ты здесь ни при чём, — ответила я, не оборачиваясь.
— При чём. Я должен был пресечь это сразу, как только она завела речь о каких-то правах, вложениях и компенсациях.
Я выключила конфорку и повернулась к нему лицом.
— Почему тогда не пресёк?
Дмитрий отвёл глаза и пожал плечами.
— Сначала решил, что она просто рассуждает вслух. Ну, знаешь, из серии «а вдруг когда-нибудь». Не думал, что всё зайдёт так далеко. И не думал, что ты это услышишь.
— А если бы я не услышала?
Он помолчал. Не стал выкручиваться, не начал оправдываться — просто честно задумался.
— Не знаю, Ань. Правда не знаю. Может, со временем и начал бы прислушиваться. Мама умеет давить так, что сначала кажется: она просто заботится.
Я достала бокалы, налила вина. Мы перешли в комнату, уселись на диван и долго смотрели в окно. За стеклом темнел город: фары ползли по дороге, в чужих окнах зажигался свет, где-то люди ужинали, ссорились, мирились, жили свою обычную жизнь.
— Дима, — сказала я наконец, — я не хочу существовать в постоянной настороженности. Не хочу ловить подтекст в каждом твоём слове и вздрагивать от каждого звонка твоей мамы.
— Этого не будет, — твёрдо ответил он. — Я поговорю с ней. Нормально. Жёстко, если понадобится.
— И что именно ты ей скажешь?
Он сделал глоток, поставил бокал на столик.
— Что мы с тобой — семья. А она — моя мама, и я её люблю. Но это не одно и то же. И решения в нашей семье принимаем мы с тобой.
Я посмотрела на него внимательнее. На это простое, родное лицо, на уставшие, но честные глаза, на руки, которыми он без разговоров чинил краны, таскал коробки, собирал шкафы и ни разу не подсчитывал, сколько «вложил». Валентина Сергеевна, наверное, правда хотела уберечь сына. Только чуть не развалила то, что никакой нотариальный документ не смог бы заменить.
Спустя неделю свекровь пришла к нам. Села за кухонный стол напряжённо, будто на экзамене, и держала чашку двумя руками. Я пекла блины и старательно изображала обычный вечер.
— Анна, — вдруг произнесла Валентина Сергеевна, не поднимая глаз, — я хотела попросить прощения.
Я даже лопатку в руке замерла.
Свекровь смотрела в чай.
— Я была уверена, что защищаю Дмитрия. Что думаю о его будущем. А он мне сказал… сказал, что я едва не разрушила ваш брак.
Я положила блин на тарелку и села напротив.
— Валентина Сергеевна, я понимаю, вы переживаете за сына. Но мы взрослые. И свои семейные вопросы должны решать сами.
Она кивнула, медленно, будто каждое слово давалось ей с трудом.
— Этот брачный договор… Он ведь не означает, что вы собираетесь разводиться?
— Нет, — спокойно ответила я. — Он означает только то, что мы обо всём договорились заранее. Честно и без недомолвок.
Свекровь допила чай, аккуратно поставила чашку в блюдце и поднялась.
— Я больше не стану вмешиваться. Обещаю.
Дмитрий проводил её до двери. Вернувшись, обнял меня со спины.
— Как думаешь, сдержит?
— Увидим, — сказала я. — А если нет, у нас хотя бы есть договор.
Он усмехнулся.
— Самая романтичная бумага в истории нашего брака.
— Зато честная, — заметила я.
Мы доели блины, вместе убрали со стола. Вечер был самый обыкновенный: квартира, кухня, посуда, планы на выходные. Формально жильё теперь принадлежало только мне. А по ощущению всё равно оставалось нашим. Дмитрий мыл тарелки, я вытирала их полотенцем, и в папке с документами лежал брачный договор — примерно как огнетушитель: пусть будет, хотя очень хочется никогда им не пользоваться.
Так спокойнее.
После того разговора Валентина Сергеевна действительно перестала возвращаться к теме имущества. Она звонила Дмитрию, просила заехать помочь по дому, иногда интересовалась нашими делами, но о «правах» и «компенсациях» больше не заикалась. То ли поняла. То ли просто испугалась окончательно потерять сына.
Через полгода мы узнали, что ждём ребёнка. Свекровь примчалась с пакетами: крошечная одежда, погремушки, плед, какие-то милые мелочи для малыша. Сидела у нас на кухне, пила чай и осторожно строила планы:
— Когда родится, я смогу помогать. Посидеть с ребёнком, пока вы на работе или захотите отдохнуть.
Дмитрий взглянул на меня. Я едва заметно пожала плечами: посмотрим.
— Спасибо, Валентина Сергеевна, — ответила я. — Мы подумаем.
Она не стала спорить и только кивнула. Перед нами будто сидела новая, осторожная свекровь, которая наконец нащупала границу и боялась снова её перейти.
Поздно вечером мы лежали в темноте. Дмитрий гладил мой ещё совсем плоский живот и тихо спросил:
— Как думаешь, она правда изменилась? Или просто затаилась?
— Скорее второе, — призналась я. — Но на данном этапе меня устраивает и это.
Он тихонько рассмеялся.
— Знаешь, что мама сказала, когда узнала про ребёнка?