Специалиста она действительно подобрала сама. Я сходила к нему один-единственный раз, выслушала, вернулась к своему врачу и Дмитрию ничего не стала объяснять.
В ноябре две тысячи девятого появился на свет Кирилл. Весил три двести, крепкий, здоровый, голосистый, красный от крика и возмущённый всем миром. И такой невероятно красивый, что, когда мне его показали, я не выдержала и расплакалась.
Кормила я сама. Ночами почти не спала. Ходила бледная, измученная, с кругами под глазами. Но я понимала: это материнство, так у многих бывает, нужно просто пережить.
Галина Сергеевна теперь заглядывала к нам каждый день. Брала Кирилла на руки и начинала рассуждать, что кормление грудью — пережиток прошлого, что смеси давно лучше, а нынешние педиатры вообще ничего не смыслят. Я молча соглашалась для вида, а потом уходила в соседнюю комнату и кормила сына так, как считала нужным.
Кириллу исполнилось три месяца, когда однажды она взяла его на руки, отвернулась от меня и сказала в телефон дочери:
— Валерия, ты слышишь? У нас наконец-то внук! Красавец какой. Весь в нашу породу.
Я стояла у входа на кухню с бутылкой воды в руке и слышала абсолютно всё.
Весь в нашу породу.
А ведь это было моё тело. Мой токсикоз. Мои тридцать семь недель. Мои бессонные ночи. Мои боль и силы. А теперь получалось, что главное — «их порода».
Я промолчала. Просто пошла к раковине и принялась мыть посуду. Тёрла тарелку губкой и пыталась убедить себя: наверное, я слишком остро реагирую. Может, она не это имела в виду. Может, сказала не подумав.
Так я уговаривала себя ещё полтора года.
В апреле две тысячи десятого Галина Сергеевна пришла с утра, прошлась по квартире, распахнула шкаф в прихожей и заявила:
— Оксана, это барахло давно пора вынести.
— Какое барахло? — не поняла я.
— Да вот всё это.
Я подошла и посмотрела. В шкафу висели мои вещи: несколько платьев, старое пальто, в котором я ещё в институт ходила и которое очень любила, и шарф, оставшийся от бабушки.
— Это моя одежда, — сказала я.
— Вижу. Старьё одно. Только квартиру захламляешь.
— Галина Сергеевна, это мои вещи.
— Ты теперь в приличной семье живёшь. Нужно выглядеть соответственно.
Дмитрий стоял рядом и не вмешивался.
— Я выгляжу нормально, — ответила я негромко. — Пожалуйста, не трогайте моё.
Она только повела плечом, закрыла дверцу шкафа и ушла на кухню.
Через неделю я обнаружила свои платья в мусорном пакете у входной двери. Там же лежали пальто и бабушкин шарф.
— Дмитрий.
Он отвёл глаза.
— Ну Оксана, они и правда уже старые были…
— Это. Были. Мои. Вещи.
Он смотрел виновато, но ничего не сделал. Ни одного слова в мою защиту. Ни попытки вернуть всё на место.
Потом я купила другую одежду и спрятала её в самый дальний ящик. Решила, что лучше не давать лишних поводов для новых замечаний.
В начале две тысячи десятого родилась Полина. Крошечная, спокойная, с тёмными внимательными глазами. Кириллу тогда ещё не было и года. Двое малышей, декрет, бесконечная усталость, дни, в которых всё сливалось: кормления, пелёнки, плач, прогулки, стирка.
И именно в тот период Галина Сергеевна произнесла фразу, которую я потом вспоминала много раз.
Мы сидели на кухне: она, Дмитрий, я и Полина, спящая в люльке. Кирилл ползал по ковру и возился с игрушками. Галина Сергеевна пила чай, осматривала комнату хозяйским взглядом и вдруг сказала:
— Надо бы квартиру на Димочку как следует оформить. А то всякое в жизни бывает.
— Она и так на мне, — ответил Дмитрий.
— Вот именно. Его квартира — значит, и решения его. Чтобы все это понимали.
Наступила пауза.
Фраза была сказана мне. Я это почувствовала сразу. Не твой дом. Не твоя территория. Ты здесь только живёшь, пока тебе позволяют.
А куда я могла уйти? На руках двое маленьких детей. Я в декрете. Своих доходов почти нет. Куда? К кому?
Я осталась. И снова промолчала. Потом молчала ещё четыре года.
В июле две тысячи одиннадцатого у Дмитрия был день рождения — ему исполнялось тридцать шесть. Пришли почти все: Валерия с мужем, двоюродные братья, тётя из Житомира, соседи, какая-то дальняя родня. Праздник устроили у Галины Сергеевны, накрыли большой стол.
С самого утра я помогала готовить. Нарезала оливье, возилась с заливным, пекла пироги. Потом привезла детей: Кириллу было полтора года, Полине почти год, жара стояла тяжёлая, оба капризничали. Я то носила одного на руках, то держала второго за ладонь, то расставляла тарелки, то бегала на кухню.
Наконец все расселись. Первый тост, второй. Смех, разговоры, звон бокалов. Я сидела рядом с Дмитрием и почти не ела — сил уже не оставалось.
И вот между вторым и третьим тостом, когда за столом на несколько секунд стало тише, Галина Сергеевна заговорила.
На меня она даже не посмотрела. Обращалась только к сыну, будто меня рядом вообще не существовало.
— Димочка, смотрю я на тебя и думаю: зря ты тогда поспешил. Надо было выбирать лучше. Свою, воспитанную, из нормальной семьи. А ты взял… — она слегка махнула рукой в мою сторону, — ну, сам всё видишь.
Тётя из Житомира оборвала фразу на полуслове.
Валерия медленно поставила бокал на стол.
Двоюродный брат закашлялся.
Дмитрий только сказал:
— Мам, ну зачем ты…
И потянулся за пирогом.
Я сидела неподвижно и ощущала, как пальцы становятся чужими, будто немеют. Не от испуга. От другого. От внезапной, ледяной ясности. В одну точку сошлось всё: четыре года, сорок два пункта в той тетради, выброшенная одежда, «весь в нашу породу», «его квартира» — и теперь это, сказанное при всей родне. При моих детях. При всех.
Я поднялась из-за стола.
Стул не грохнул. Я не устроила сцены. Я не произнесла ни единого слова.