Лишь молча забрала Кирилла, подхватила Полину и, не глядя ни на кого, бросила куда-то в пространство:
— Нам пора.
И вышла.
С Галиной Сергеевной я не попрощалась. Нарочно. Возможно, со стороны это выглядело мелочно, но в тот день я просто не смогла бы подойти к ней и выдавить из себя вежливое «спасибо за праздник».
Дмитрий примчался домой спустя пару часов.
— Оксана, зачем ты так ушла? Там же люди остались, гости…
— Твоя мать при всей семье, при наших детях заявила, что ты ошибся с женой. Прямо за столом. При свидетелях.
— Да она… ну, она не это хотела сказать.
— Дмитрий, ты сидел рядом. Ты слышал каждое слово. Ответь мне честно: ты с ней согласен?
— Нет! Разумеется, нет.
— Тогда ты понимаешь, что должен сделать.
Он понимал. По крайней мере, обязан был понимать.
Через неделю мы снова оказались в той квартире. Вернее, вернулась я — потому что с двумя маленькими детьми идти мне было особо некуда. Я убедила себя, что теперь он наконец поговорит с матерью по-настоящему.
Он поговорил. Вроде бы.
Но по сути не изменилось ничего.
Первого декабря Дмитрий уехал в командировку. В Луцк, к подрядчикам нефтяной компании. Обещал вернуться восьмого.
Мы остались дома втроём.
Кирилла я уложила раньше обычного. Полину тоже удалось быстро укачать. В квартире стало тихо, только где-то в батареях потрескивало тепло. Я сидела на кухне, обхватив ладонями чашку чая, и смотрела в чёрное зимнее окно. За стеклом было минус пятнадцать.
Звонок в дверь раздался около половины девятого вечера.
На пороге стояла Галина Сергеевна. Без звонка, без предупреждения. В пальто, с сумкой в руке. Она прошла мимо меня так, будто я была не хозяйкой, а случайной помехой в прихожей. Заглянула в комнату, прошла по коридору, вернулась на кухню. Смотрела вокруг с таким видом, словно проверяла собственную территорию.
Я молча наблюдала за ней.
Потом она повернулась ко мне.
— Собирай вещи, — произнесла она.
— Что?
— Вещи собирай. Ты и дети. Сегодня же уходите.
Холод будто поднялся внутри, и вовсе не от окна.
— Галина Сергеевна, — медленно сказала я, стараясь говорить ровно. — Сейчас половина девятого вечера. На улице минус пятнадцать. У меня двое маленьких детей: Кириллу три года, Полине чуть больше года. Дмитрия нет дома. Вы сами слышите, что говорите?
— Слышу. — Она смотрела прямо, спокойно, почти каменно. — Квартира Димочкина. Я его мать. Значит, я решаю.
— У вас нет такого права…
— Я мать. У меня есть право на всё.
После этих слов повисла такая тишина, что в ней, казалось, можно было услышать собственное сердце.
Я смотрела на неё и всё ждала, что сейчас она усмехнётся, скажет: «Да я просто хотела тебя припугнуть» или «Нам надо серьёзно поговорить». Потому что по-настоящему так поступать было нельзя. Просто нельзя.
Но она ничего не сказала. Только стояла и ждала.
Я набрала Дмитрия. Он не ответил. Позвонила ещё раз — снова тишина. На третий раз в трубке прозвучало: «Абонент недоступен».
Я осталась стоять посреди кухни с телефоном в руке. Галина Сергеевна уже переместилась к двери, будто контролировала выход.
И в этот момент внутри меня что-то сдвинулось. Не сломалось — именно сдвинулось. Как будто я долго упиралась во что-то неподвижное, а оно вдруг подалось, открывая проход.
Я пошла в детскую. Подняла Кирилла с кровати. Он сонно захныкал, ткнулся щекой мне в плечо и почти сразу снова начал проваливаться в сон. Полину я завернула в одеяло. Потом зашла в спальню, достала сумку и начала складывать самое необходимое: детские документы, свои бумаги, паспорт, медицинские полисы, тёплые вещи на три дня для нас троих. Из ящика забрала деньги.
И всё.
Одна сумка. Четыре года моей жизни — и одна сумка.
Когда я вышла в коридор, Галина Сергеевна всё ещё стояла у входной двери. Она посмотрела сначала на сумку, потом на детей, потом на меня.
Я молча надела пальто. Одела Кирилла, как смогла, не разбудив окончательно. Полину укутала плотнее. Открыла дверь.
— Оксана, — вдруг сказала она тихо, уже совсем другим голосом. Почти виноватым. — Ты же понимаешь, я Димочке только добра желаю.
Я замерла на пороге и обернулась.
— Понимаю. Запомните этот день: третье декабря две тысячи одиннадцатого года. Половина девятого вечера. Минус пятнадцать.
И вышла.
Мороз ударил в лицо сразу, как пощёчина. Кирилл сонно заскулил и сильнее прижался ко мне. Полина спала, спрятанная в одеяле. Я поправила сумку на плече и пошла.
До маминого дома было три километра. Я шла пешком. Машины проезжали мимо, но я не поднимала руку и не пыталась никого остановить. Не знаю почему. Может, мне нужно было идти самой. Может, пока я шагала по этому морозу, во мне что-то окончательно становилось на место.
Фонари светили тусклым жёлтым светом. Снег под ногами хрустел так громко, будто вокруг не было ни города, ни людей. От дыхания перед лицом расплывались белые облачка.
Три километра. Двое маленьких детей. Минус пятнадцать.
Мама открыла почти сразу. Посмотрела на меня, на Кирилла, на Полину — и не задала ни одного вопроса. Просто забрала у меня дочь и сказала:
— Ужин ещё тёплый. Заходи.
Я вошла, сняла обувь и опустилась на табуретку в прихожей. И только тогда, когда за мной закрылась дверь, когда в лицо ударило домашнее тепло, я заплакала. Не от обиды. Не от страха. От облегчения — потому что дошла.
Дмитрий позвонил на следующее утро.
— Оксана, что произошло? Мама говорит…
— Твоя мать выгнала нас ночью из квартиры. В мороз. Кириллу три года. Полине чуть больше года.
— Я приеду, как только вернусь…
— Приезжай. Мы у мамы.
Он вернулся через пять дней. Пришёл к нам. Уговаривал переехать обратно. Объяснял, что мама «перенервничала», что это был «всплеск эмоций», что она «не хотела так резко».
Я слушала его и думала: сорок два пункта в тетради, четыре года унижений, выброшенный бабушкин шарф, вечное «это его квартира», слова про «нашу породу» — и теперь это называют обычным порывом.
В тот момент я уже понимала: дело было не только в Галине Сергеевне. Ответ, который давно зрели внутри, относился совсем не к ней.