– Ты в эту кашу масла кинула так, будто оно у соседей последнее украдено! Мой сын не должен питаться всухомятку, запомни!
Резкий голос свекрови Наталья услышала еще в прихожей, как только за ее спиной тяжело щелкнул замок входной двери. По квартире расползался густой сероватый запах пережаренного лука, дешевого кулинарного жира и чего-то давно кипящего на плите. От этой удушливой смеси у Натальи сразу защипало глаза. Казалось, вонь уже успела въесться в свежие флизелиновые обои, забраться в ворс коврика у двери и полностью перебить привычный уютный аромат дома — чай с чабрецом, который она обычно заваривала по вечерам.
Наталья молча поставила на тумбу тяжелую рабочую сумку с ноутбуком и на несколько секунд прислонилась плечом к косяку. После девяти часов в проектном бюро ноги гудели, голова была ватной, а единственным желанием было переодеться, поужинать и хотя бы полчаса посидеть в тишине. Но из гостиной доносилось бормотание телевизора: там снова шел какой-то бесконечный криминальный сериал. Под этот монотонный шум на кухне звенела посуда, хлопали крышки и громыхали кастрюли.
– Мам, ну зачем ты снова у плиты? Наталья же просила ничего не трогать, пока она не вернется, – послышался из комнаты неуверенный голос Андрея. В нем не было ни решимости, ни попытки защитить жену — только привычное робкое недовольство, заранее обреченное на поражение.
– А кто тебя кормить будет, если твоя законная жена только к семи вечера домой приползает? – моментально отозвалась мать с кухни, и раздражение в ее голосе звякнуло, как ложка о край кастрюли. – Она там над своими чертежами сидит, а у тебя гастрит еще со школы. Тебе горячее первое нужно вовремя, а не эти магазинные перекусы и холодные бутерброды.
Наталья сняла обувь, ровно поставила кожаные сапоги на полку и прошла по короткому коридору. На пороге своей кухни она остановилась. Перед глазами открылось поле кухонного разгрома.
На белой столешнице из искусственного камня темнели жирные потеки подсолнечного масла. Возле разделочной доски валялись луковые шкурки, на плите с сердитым бульканьем кипела широкая эмалированная кастрюля с отколотым краем — очевидно, принесенная свекровью из собственных запасов. Любимый сотейник Натальи с тефлоновым покрытием был отодвинут к самому краю, а внутри него остывала подгоревшая зажарка.
Свекровь, невысокая и крепко сбитая женщина в полинявшем домашнем халате, надетом поверх шерстяной кофты, деловито перемешивала содержимое кастрюли большой шумовкой. Увидев невестку, она даже не сделала попытки отойти в сторону. Только скользнула по Наталье быстрым оценивающим взглядом с головы до ног, будто проверяла, не занесла ли та с улицы грязь на ее драгоценную кухню.
– Наконец-то пожаловала, – бросила она, вытирая руки о вафельное полотенце, которое Наталья лишь вчера достала из новой упаковки. – Разувайся, руки мой. Сейчас Андрея кормить будем. Я ему суп с пшеном на косточке сварила, настоящий, сытный. Не то что твои прозрачные отвары из брокколи.
– Добрый вечер, мама, – Наталья заставила себя вдохнуть глубже и сдержала раздражение, которое из-за усталости поднималось особенно быстро. – Я ведь просила вас на этой неделе не готовить. Мы с Андреем вчера заранее составили меню и купили продукты на несколько дней.
– Твои продукты лежат в холодильнике и только место занимают, – резко отрезала свекровь, распахивая дверцу двухкамерного холодильника так, словно это был ее личный шкаф. – Одни йогурты, коробочки да салатные листья. Трава для кроликов, а не еда для взрослого мужчины.
Наталья подошла ближе. От духоты и лукового запаха у нее начало ломить в висках. Ей хотелось всего лишь достать стеклянную банку с маринованной говяжьей вырезкой. Накануне вечером она сама запекала это мясо с травами и брусничным соусом, пожертвовав сном, чтобы после тяжелого дня у них с Андреем был нормальный ужин. Утром пузатая полулитровая банка из толстого стекла стояла на средней полке, закрытая специальным зажимом.
Наталья потянулась к холодильнику.
– Банку не трогай, это сыночку! – свекровь вдруг проявила неожиданную для своей комплекции ловкость и буквально закрыла полку широким плечом. – Себе вчерашних макарон отвари, если голодная. А ему мясо нужно. Он мужчина, целый день на мебельном производстве спину ломает. У него от недоедания голова кружится!
– Это мясо я купила на свои личные деньги, – тихо, но очень отчетливо произнесла Наталья, не убирая руки. – И готовила его тоже я. Потратила три часа вместо сна, чтобы нам с Андреем хватило на два ужина. Отойдите от холодильника, пожалуйста.
– Вы только посмотрите, она уже куски считает! – свекровь театрально всплеснула руками и развернулась к дверному проему, где наконец появился Андрей в растянутых спортивных штанах. – Андрей, полюбуйся на свою жену! Родной матери кусок мяса попрекает! Я тут ради него стараюсь, над кастрюлей стою, а она явилась из своего чистенького офиса и сразу командовать начала!
Андрей перемялся с ноги на ногу. Он то прятал глаза за широкой спиной матери, то внимательно рассматривал носки собственных тапочек, будто там внезапно обнаружилось нечто крайне важное. Ему явно было неловко, но открыто возразить матери он боялся сильнее, чем любого семейного скандала. В тридцать два года Андрей все еще оставался для нее тем самым послушным мальчиком, которому надо подуть на горячую ложку, застегнуть куртку и напомнить надеть шапку при первом сквозняке.
– Наташ, ну хватит, правда, – пробормотал он, выставляя вперед ладони в примирительном жесте. – Мама же помочь хотела, от души. Ты устала, она тоже устала. Давайте просто сядем и спокойно поедим. Чего вы из-за какой-то банки начинаете?
– Из-за какой-то банки? – Наталья медленно повернулась к мужу, и в ее голосе появилась звенящая, натянутая нотка. – Андрей, мы живем в этой квартире уже два года. И каждый раз, когда твоя мама берет дубликат ключей якобы для того, чтобы полить цветы во время нашей поездки, ключи потом неделями остаются у нее в кармане. Я возвращаюсь в собственный дом и вижу здесь человека, который роется в моих шкафах, переставляет мои вещи и решает, что мне можно есть, а что нельзя.
– Это квартира моего сына! – громко и торжествующе заявила свекровь, ударив деревянной лопаткой по эмалированной крышке. – Вы муж и жена, значит, все у вас общее. А мать в доме своего единственного ребенка имеет право появляться в любое время дня и ночи, чтобы за порядком присмотреть!
Наталья скрестила руки на груди. Внутри у нее будто что-то окончательно щелкнуло и встало на место. Фраза про «квартиру сына» звучала не впервые, но сегодня свекровь произнесла ее с таким хозяйским нажимом, словно давно уже оформила чужое жилье на себя — пусть хотя бы в собственной голове.
– Давайте тогда проясним это сейчас и больше никогда к этому не возвращаться, – ровно сказала Наталья, глядя прямо в круглые, подведенные карандашом глаза матери мужа. – Эту двухкомнатную квартиру на проспекте Соборном мне купили мои родители за четыре года до нашей с Андреем регистрации в РАГСе. Она оформлена только на меня. Договор купли-продажи и выписка из Государственного реестра вещных прав лежат в синей папке в спальне. Ни одной чужой гривны в этой квартире нет.
Свекровь на мгновение осеклась. Ее рот чуть приоткрылся, но уже через секунду она снова вернула себе прежний наступательный вид.
– Ой, напугала бумажками! – женщина махнула рукой и уперла ладонь в бок. – Андрей сюда свой труд вложил. Он балкон помогал доделывать, плитку в ванной мыл, когда вы въезжали. Так что не надо мне тут законами в лицо тыкать. Без мужика эта твоя бетонная коробка давно бы в сарай превратилась. Нашлась тоже гордячка.
– Балкон ремонтировала наемная бригада, которой я лично заплатила пятьдесят шесть тысяч гривен со своего накопительного счета, – так же спокойно ответила Наталья. – А Андрей в это время выбирал себе новый спиннинг в интернете. Андрей, отдай матери ее сумку и забери у нее ключи от нашей входной двери.
Муж вздрогнул так, будто его хлестнули мокрым полотенцем. Он беспомощно посмотрел сначала на Наталью, затем на мать, не зная, к кому пристать и кого меньше страшиться в эту минуту.
– Наташ, ну зачем ты все сейчас обостряешь? – заныл он, еще сильнее сутулясь. – Мама просто хотела приготовить ужин. Завтра она спокойно сядет на электричку и уедет к себе в пригород, а мы с тобой потом без крика все обсудим.