— Не я здесь закатываю представление, — Наталья сдержанно, но жестко произнесла и подошла к столешнице. Взяв чистое кухонное полотенце, она тщательно стерла с гранита липкие луковые разводы. — Его устраивает твоя мать, которая считает нормальным распоряжаться на чужой кухне и прятать от меня продукты, купленные мной же. Или ты сейчас забираешь у нее ключи, или дальше разговор пойдет так, что тебе самому станет очень неприятно.
Свекровь шумно втянула воздух. Ее щеки и шея быстро покрылись неровными багровыми пятнами, будто внутри у нее закипала не обида, а настоящая ярость.
— Вот, значит, какая ты на самом деле! — завыла она, уже не глядя на Наталью, а обращаясь исключительно к сыну. — Вот оно, нутро-то и показалось! Я тебя растила, над тобой ночами сидела, последние деньги на кружки и секции отдавала, а теперь меня из квартиры собственного сына выгоняют, как какую-нибудь бездомную! Андрей, ты это слышишь? Ты позволишь ей так разговаривать с матерью, которая тебе всю жизнь отдала?
— Мам, ну хватит, прошу тебя, — Андрей метнулся к ней и неуклюже приобнял за плечи, одновременно бросая на жену жалобные взгляды. — Никто тебя никуда не выгоняет. Наталья просто устала, у них на работе сейчас большой проект по торговому центру закрывается, она вся на нервах. Пойдем в комнату, я тебе травяного чаю сделаю.
— Чаю я и у себя дома напиться могу, — прошипела свекровь с такой обидой, словно ее только что лишили наследства. И все же из кухни она вышла, нарочно громко шаркая войлочными тапками по ламинату. — В своем поселке я, между прочим, ни перед кем не отчитываюсь, сколько крупы в кастрюлю класть и какую банку родному сыну к ужину открыть.
Наталья осталась одна. Она выключила конфорку под бурлящим пшенным супом, сняла крышку и с отвращением посмотрела на мутную сероватую жидкость, по которой расплывались жирные круги. О еде не могло быть и речи. От напряжения живот свело плотным болезненным узлом.
Она открыла холодильник, достала ту самую банку с говядиной, поставила ее перед собой на стол и некоторое время просто смотрела на стеклянные стенки. Мысль крутилась одна и та же: как незаметно, день за днем, чужая бесцеремонность способна разрушить ощущение защищенности даже там, где человек должен чувствовать себя в полной безопасности — в собственном доме.
Андрей появился на кухне только через полчаса. Его мать к тому времени уже закрылась в маленькой гостевой комнате и включила переносную приставку на полную громкость: из-за двери тянулось монотонное бормотание какой-то религиозной передачи. Андрей осторожно прикрыл за собой кухонную дверь, подошел к раковине и налил в стакан воды из фильтра.
— Ты все-таки перегнула, Наташ, — сказал он негромко, но упрек в голосе был явным. При этом он даже не повернулся к ней лицом. — Мама из другого поколения. Она заботится так, как умеет. Да, суп получился жирный, не спорю. Но она же старалась, от души варила, четыре часа у плиты простояла. А ты с порога начала нападать из-за какой-то банки мяса.
— Речь не о банке мяса, и ты это прекрасно понимаешь, — Наталья опустилась на табурет и посмотрела ему в затылок. — Речь о том, что твоя мать не уважает ни меня, ни мои границы, ни эту квартиру. Она приходит своим ключом, не звоня и не предупреждая. Перекладывает мои вещи. Выбрасывает мою косметику, потому что, видите ли, от нее «один вред». А теперь еще и решает, кому здесь положено есть нормальную еду, а кому — нет.
— Она моя мать, — Андрей нервно забарабанил пальцами по краю мойки. — Я не могу просто подойти и отобрать у нее ключи. Это будет выглядеть как унижение. Ты хочешь, чтобы у нее давление подскочило? Она потом неделю лежать будет, а виноват, конечно, окажусь я.
— Твоя мама очень ловко вспоминает про давление каждый раз, когда события идут не по ее сценарию, — ровно ответила Наталья. — Но я повторю: если до ее отъезда завтра утром ты сам не заберешь ключи, я вызову мастера из службы и поменяю личинку замка. Решай, какой вариант со стороны будет смотреться лучше.
Андрей не нашелся, что сказать. Он только тяжело выдохнул, поставил пустой стакан в раковину и, не глядя на жену, поплелся в спальню.
Наталья еще долго сидела в полумраке кухни. За стеной глухо бубнил чужой телевизор, из кастрюли тянуло пережаренным луком и прогорклым жиром. Она уже понимала: завтрашнее утро вряд ли принесет то облегчение, на которое хотелось надеяться.
Утро началось в шесть — с оглушительного грохота посуды. Свекровь поднялась еще до рассвета и принялась нарочито громко хлопать дверцами шкафчиков, двигать сковородки, стучать кастрюлями и вздыхать так, чтобы эти вздохи слышались в коридоре и, желательно, в соседних квартирах.
Когда Наталья вышла в ванную умываться, мать Андрея уже стояла в прихожей в своем тяжелом драповом пальто. В руках она держала большую холщовую сумку на колесиках, набитую так, будто уезжала не на электричке домой, а в длительную экспедицию.
— Ключи на тумбочке, подавитесь своими железяками, — процедила она сквозь зубы, даже не удостоив невестку взглядом. — Ноги моей больше в этом вертепе не будет. Живите как хотите: хоть всухомятку давитесь, хоть от голода волком войте. А ты, Андрей, запомни, кто тебе добра желал, когда с язвой на больничную койку загремишь.
Она выкатила тележку на лестничную площадку, резко дернула входную дверь на себя и хлопнула ею с такой силой, что в межкомнатных дверях задребезжали стеклянные вставки.
Андрей вышел из спальни бледный, с помятым лицом и припухшими глазами. Не произнеся ни слова, он подошел к тумбочке, взял связку ключей и сунул ее в карман домашних брюк. За весь остаток утра он так и не сказал Наталье ни единой фразы.
После этого в квартире установилось вязкое, напряженное перемирие. Андрей ходил с видом человека, которому нанесли незаслуженное смертельное оскорбление. Отвечал односложно, на вопросы бросал короткие «да», «нет» и «не знаю», а при каждом удобном случае тяжко вздыхал, демонстрируя глубину своей скорби по несправедливо обиженной матери.
Наталья в эту игру не включалась. Она занималась работой, закрывала текущие задачи по проектам, разбирала шкафы и возвращала квартире нормальный вид. Еще несколько дней из кухни и коридора никак не выветривался стойкий запах пережаренного лука, старого жира и чужого присутствия.
Так прошло почти три недели. Осень окончательно взяла город в оборот: небо затянули низкие свинцовые тучи, по стеклам почти каждый день барабанил мелкий колючий дождь, а во дворе темнели мокрые листья. Наталья понемногу стала отпускать неприятную историю. Ей хотелось верить, что урок наконец усвоен, границы обозначены, а в их доме больше никто не будет вести себя как хозяйка без спроса.
В субботу утром Андрей сообщил, что поедет в гаражный кооператив менять масло в машине и вернется ближе к обеду. Наталья осталась одна и даже обрадовалась тишине. Она собиралась спокойно заняться генеральной уборкой, а потом съездить в большой гипермаркет за продуктами к семейному празднику: через несколько дней у ее отца намечался юбилей, и Наталья планировала приготовить для домашнего застолья несколько сложных блюд.
Около полудня она вернулась из строительного магазина, куда заезжала за специальным средством для чистки кафеля. Пакет был тяжелым, ручки больно впивались в пальцы. Поднявшись на свой этаж, Наталья вставила ключ в замок — и тут же застыла.
Что-то было не так.
Ригель провернулся слишком легко. Дверь оказалась закрыта всего на один оборот, хотя сама Наталья всегда запирала нижний сувальдный замок на два полных оборота. Это была ее привычка, почти автоматическое движение, в котором она никогда не ошибалась.
Она тихо приоткрыла дверь и прислушалась.
Из глубины квартиры доносились приглушенные голоса. Время от времени слышался шелест плотного целлофана, будто кто-то раскладывал пакеты или набивал сумки. В прихожей стоял узнаваемый резкий запах дешевой туалетной воды с приторной ландышевой ноткой. Именно ею свекровь щедро сбрызгивала воротник своего пальто перед каждым «выходом в люди».
Наталья бесшумно сняла куртку, поставила обувь у порога и медленно пошла по коридору к кухне. Она старалась ступать как можно мягче. Дверь на кухню была неплотно прикрыта, и через узкую щель прекрасно просматривалось все, что происходило внутри.
Посреди кухни стояла свекровь. Но на этот раз она явилась не одна.
Рядом с ней, лениво привалившись бедром к холодильнику, торчал ее младший сын Игорь — двадцатичетырехлетний бездельник, который уже третий год не задерживался ни на одной работе. То он подрабатывал где-то пару недель, то внезапно «искал себя», то сутками зависал за компьютерными играми в материнском доме, уверяя всех, что скоро обязательно возьмется за ум.
На полу возле кухонного гарнитура стояли две огромные клетчатые сумки — такие обычно таскают на рынки или в поездки за товаром. И обе уже были наполовину заполнены.
— Мам, а кофе точно можно брать? — протянул Игорь сонным голосом, вертя в руках большую жестяную банку итальянского эспрессо в зернах, которую Наталье недавно привезла подруга из командировки. — Он же вроде дорогой какой-то.
— Бери, бери, не мнись, — деловито распорядилась мать Андрея, с привычной хозяйской уверенностью копаясь в верхнем кухонном шкафчике.