Я нечаянно задела тележкой стойку с хлебцами и наклонилась, чтобы поставить на место съехавшую пачку. И в тот самый момент, пока я стояла полусогнувшись, из соседнего прохода, сквозь ряды с крупами, до меня донеслось:
— Ты, как всегда, всё испортила! Тебя попросили выбрать по-человечески, а ты снова руками машешь.
Этот голос я узнала мгновенно. Пять лет его не слышала, но всё равно узнала с первого слова. Мой бывший муж. Внутри будто что-то резко сжалось. Я выпрямилась и застыла.
Тележка с хлебцами так и осталась поперёк прохода, мешая людям пройти, но я не могла сдвинуться с места. За стеллажами с рисом и гречкой продолжалась ссора, и каждое слово долетало до меня слишком отчётливо.
— А ты сам нормально попросить не можешь, — ответил женский голос, колкий, обиженный. — Сказал: «Возьми колбасу». Я и взяла. Чего теперь шипишь?
— Я сказал — хорошую колбасу, — он произносил слова так резко, что я сразу представила его лицо и эти напряжённые желваки. — А ты принесла какую-то ерунду. Кто её будет есть?
— Я буду! — она почти сорвалась на крик. — И вообще, раз ты такой знаток, сам бы и выбирал. Зачем мне поручаешь, если потом всё равно придираешься?
Я стояла, боясь даже вдохнуть. В руке у меня оказалась пачка риса — я, видимо, машинально сняла её с полки и держала, сама того не заметив. Поставила обратно, провела ладонью по куртке. Ладонь была мокрой.
Они не умолкали. Он говорил, что она из любой мелочи устраивает балаган, что с ней невозможно спокойно зайти в магазин без сцены. Она отвечала, что сцены как раз устраивает он, а колбаса — только предлог. Я слушала и не уходила. Даже не потому, что мне было любопытно. Просто ноги словно приросли к холодному кафелю.
Когда пять лет назад он ушёл к ней, я была уверена: у них, значит, всё иначе. Он ведь тогда прямо сказал мне: «У нас с тобой всё было неправильно, а с ней — по-настоящему». Это слово — «по-настоящему» — я потом долго носила в себе, как ожог. Года два точно оно не давало мне покоя. Я пыталась понять, что же в нашей жизни было таким ненастоящим. Двадцать три года брака. Выросшая дочь. Квартира. Дача. Две сменённые машины. Пёс, который прожил с нами почти всю свою собачью жизнь. И всё это, выходит, не считалось настоящим.
Я стала вспоминать наши с ним конфликты. Мы спорили из-за денег, когда дочь поступила в университет и нужно было оплачивать общежитие. Ругались из-за его постоянных командировок — он ездил на объекты по разным областям, а дом, быт и ребёнок оставались на мне. Ссорились, когда заболела его мать и надо было решать, кто и когда будет за ней ухаживать. Но чтобы стоять посреди супермаркета и ядовито цедить друг другу слова из-за палки колбасы — такого между нами не было. Никогда.
В памяти всплыл другой случай. Мы как-то поехали выбирать мебель в гостиную. Нужен был диван. Я хотела угловой, он настаивал на прямом. Мы переспорили там, кажется, обо всём на свете, и продавец уже смотрел на нас как на людей, которых лучше не трогать. Потом мы зашли в маленькое кафе рядом с магазином, взяли по чашке чая, и он вдруг сказал: «Слушай, может, ну его, этот диван? Старый ещё нормальный». Я ответила: «У него пружина торчит». Он пожал плечами: «Я же подушку подложил». И мы оба рассмеялись. Диван тогда всё-таки купили. Тот, который выбрала я. Он уступил и сказал: «Тебе же на нём спать, когда я в ночную смену».
А с ней он уступать не умел. Или не хотел. Я стояла между стеллажами и слушала, как они изводят друг друга из-за жалкой колбасы, и вдруг ясно поняла: они несчастны. Не просто утомились. Не просто день оказался неудачным. Они были именно несчастны. По-настоящему — тем самым словом, которое он когда-то так любил произносить.
— Ты меня вообще никогда не слышишь, — сказала она, и голос у неё дрогнул. — Я тебе десять раз повторила: не хочу я эту колбасу, у меня от неё изжога. А ты опять своё.
— А чего ты хочешь? — спросил он с таким презрением, что у меня по спине побежали мурашки. — Ты сама понятия не имеешь, чего хочешь.
Я оперлась плечом о полку. И вдруг снова увидела тот день, когда он уходил. Тёплая осень, я вернулась с работы в форме — тогда я работала администратором на ресепшене в гостинице. Смена выдалась тяжёлая: заезжала какая-то делегация, все чем-то недовольны, у каждого претензии, голова к вечеру гудела. Я вошла на кухню, а он сидел за столом и смотрел в одну точку. Я сразу поняла: случилось что-то серьёзное.
Он сказал: «Я ухожу». Без предисловий, без подготовки, будто сообщил, что вынесет мусор. Я опустилась на табуретку и спросила только одно: «К кому?» Он назвал её имя.
Теперь я иногда думаю: наверное, он ожидал, что я заплачу, начну умолять, стану удерживать его за руки. Но я не стала. Внутри у меня тогда будто оборвалась какая-то нить, однако наружу я этого не выпустила. Я просто сказала: «Хорошо». И он растерялся — я это заметила. Видимо, был уверен, что я вцеплюсь в него, начну требовать объяснений и устрою сцену. Но я не стала цепляться и ничего у него выпрашивать.