Она тогда рыдала у Елены Сергеевны на кухне и просила:
— Тётя Лена, мне бы переждать совсем чуть-чуть. Ну три месяца, не больше. Я соберусь, устроюсь, встану на ноги.
Елена Сергеевна пожалела её и отдала ключи.
Наталья задержалась почти на год.
Первые пару месяцев она ещё переводила деньги за коммуналку, а потом одно за другим посыпались объяснения. То зарплату не выдали вовремя. То ребёнок заболел. То звучало привычное:
— Тётя Лена, ну потерпите немного. Мы же родные люди.
Когда Наталья наконец перебралась к новому мужчине, квартира после неё осталась не просто пустой. За свет и воду накопились долги, дверца кухонного шкафчика висела перекошенная, на подоконнике чернело пятно от прожога, а диван пришлось вынести на мусорку.
— Вы же понимаете, я ведь не нарочно, — оправдывалась тогда Наталья. — Просто так всё сложилось. Жизнь такая.
Долги Елена Сергеевна закрывала сама.
Потом появился Роман, двоюродный брат её покойного мужа. Ему, по его словам, нужно было пожить «буквально месяц», пока у него идёт ремонт. Приехал он не налегке: две сумки, телевизор и кот.
Через месяц ремонт почему-то не закончился. Через три Роман уже устраивал у себя посиделки. А на пятом месяце соседка позвонила Елене Сергеевне и усталым голосом сказала:
— У вас там снова музыка среди ночи.
Елена Сергеевна приехала без предупреждения. Роман стоял на кухне в растянутой майке и совершенно не видел проблемы.
— А что я такого сделал? — пожал он плечами. — Я ведь не посторонний. Плачу, сколько получается.
На деле не платил он почти ничего.
После его отъезда пришлось менять замок, ремонтировать смеситель и долго отмывать стены.
Последними в той квартире жили знакомые Андрея. Молодая пара, о которой сын уверял:
— Мам, они очень приличные, честное слово. Не подведут.
Договорились на полгода. Съехали они уже через два месяца. Микроволновку забрали с собой, ключи оставили соседке, а на сообщение Елены Сергеевны ответили коротко:
«Извините, так получилось. Мы же вам не враги».
С тех пор дверь в квартиру больше никому не открывали.
И дело было вовсе не в жадности Елены Сергеевны.
Просто всякий раз, когда она впускала туда «своих», потом именно ей приходилось расплачиваться, докрашивать, чинить, выслушивать оправдания и слышать одно и то же:
— Ну мы же семья.
Андрей недовольно скривился:
— Мам, ну Юлия совсем другая.
— Все были другими, пока не въезжали.
— Ты сейчас родную внучку сравниваешь с какими-то случайными людьми?
— Я сравниваю не людей. Я сравниваю свои надежды с тем, что уже было.
— С тобой невозможно разговаривать.
— Возможно. Просто не так приятно, когда мне предлагают молча отдать ключи и не задавать лишних вопросов.
Валерия тоже не выдержала и приехала.
В руках у неё был магазинный пирог, а на лице — заранее приготовленная обида.
— Мам, ты хоть понимаешь, как это выглядит со стороны?
— И как же?
— У бабушки пустует квартира, а внучка вынуждена бегать по объявлениям.
— Пусть бегает. Объявления ещё никого не покусали.
— Мам!
— Что «мам»? Я не обязана отдавать своё жильё просто потому, что кому-то так удобнее.
Валерия села напротив, стараясь говорить мягче, но раздражение всё равно слышалось.
— Юлия тебе доверяет.
— Тогда пусть доверится и моему решению.
— Ты её отталкиваешь.
— Нет. Я всего лишь не отдаю ключи.
— Для неё это одно и то же.
— Значит, ей пора понять, что это разные вещи.
Эти слова Валерии явно пришлись не по душе.
— Ты стала очень жёсткой.
Елена Сергеевна спокойно кивнула:
— Стала.
— Раньше ты всем помогала.
— Именно поэтому и стала.
— И что теперь? Юлия должна расплачиваться за чужие ошибки?
— Юлия не расплачивается. Она просто впервые столкнулась с тем, что жизнь не всегда подстраивается под её удобство. А я не обязана снова быть доброй за собственный счёт.
Через два дня пришла сама Юлия.
Одна. Без матери, без Андрея, без семейной группы поддержки.
Выглядела она измученной и обиженной, будто уже заранее знала, что разговор будет тяжёлым.
— Бабуль, можно с тобой поговорить?
— Можно.
Они устроились на кухне. На столе стоял чай, лежали сухари, рядом — маленькая вазочка с вареньем. Всё было как обычно: знакомая скатерть, старые чашки, тихое тиканье часов. Только сам разговор обычным уже быть не мог.
— Я правда не понимаю, — начала Юлия, глядя в стол. — Я же не Наталья, не Роман и не какие-то знакомые дяди Андрея. Я твоя внучка.
— Я это помню.
— Я бы оплачивала коммуналку.
— Может быть.
— Я бы ничего там не испортила.
— Возможно.
— Я бы съехала, как только нашла бы нормальный вариант.
— Не исключено.
Юлия резко подняла глаза.
— Почему ты всё время отвечаешь так? «Может быть», «возможно»… Ты будто заранее мне не веришь.
Елена Сергеевна долго молчала, прежде чем ответить.
— Потому что обещания не чинят сломанные шкафы и не оплачивают долги.
— Значит, ты мне всё-таки не доверяешь?
Елена Сергеевна посмотрела на внучку устало, но без злости.
— Я не хочу проверять нашу любовь квартирой.
Юлия растерянно моргнула.
— Что это значит?
— А то, что если я дам тебе ключи, я снова окажусь в положении человека, которому неловко требовать своё. Неловко напоминать о платежах. Неловко говорить: «Пора съезжать». Неловко сердиться, если что-то сломано. Потому что сразу появляется это вечное: «Мы же свои».
— Но я бы так не сказала.
— Уже сказала.
— Когда?
— В самый первый день.