— Убери этот детский салат. Я что, при Нине буду ставить на стол оливье с крабовыми палочками?
Андрей стоял возле холодильника, держа в руке мой список, и уже успел жирно перечеркнуть первую строку карандашом. Я вытерла ладони о кухонное полотенце и подошла ближе. Напротив записи «салат Полинин, крабовый» красовалась толстая черта, а сверху его угловатым почерком было дописано: «икра, рыбная нарезка, язык».
Так я живу уже четыре года. Андрей перебрался ко мне в двадцать втором — с одной спортивной сумкой и видом человека, который точно знает: его здесь примут и устроят. Поначалу он действительно помогал: давал по восемь тысяч гривен в месяц, подкручивал протекающий кран, возил Полину к стоматологу. А потом эти восемь тысяч как-то незаметно превратились в разрешение распоряжаться всем подряд: что покупать, куда ехать, кого куда сажать за праздничным столом.
Завтра его матери исполнялось шестьдесят. Валентина Сергеевна сразу объявила, что отмечать удобнее у нас: «У вас места больше, а у меня не квартира, а коробочка». Двенадцать гостей. С самого утра, с шести, я размораживала мясо, заливала грибы водой, крутила фарш. К обеду поясницу ломило так, что я едва разгибалась, и пахло от меня уже не духами, а жареным луком.
— Полина каждый праздник ждёт этот салат, — сказала я. — Он простой, недорогой, но она сама морковку натирает и потом гордится.
— Вот пусть на кухне и натирает. — Андрей, даже не взглянув на меня, что-то приписал внизу листка. — Придут приличные люди. Марина, тётя Лариса. Они привыкли к нормальному угощению.
Я забрала у него список. Возле имён его родни стояли аккуратные галочки — кто что должен принести, кому что поручено. Мой почерк сохранился только там, где речь шла о горячем и грязной посуде.
Мне хотелось сказать, что этот стол держится не на его галочках, а на моих руках. Что восемь тысяч гривен в месяц не дают человеку права вычеркивать то, чем радуется девятилетний ребёнок. Но за спиной уже начинала бурлить кастрюля, и я, как обычно, промолчала. Один раз проглотишь — потом второй даётся легче.
— Андрей, это же просто салат, не повод для ссоры, — попыталась я говорить спокойнее. — Пусть будет и рыбная нарезка, и он. Места хватит.
— Да брось, ерунда какая. Чего ты так завелась? — Он поставил карандаш на стол остриём вверх и прижал его ладонью. — Я же о тебе забочусь. Опозоришься перед моими, потом сама же рыдать будешь.
А через секунду будто переключился. Вздохнул, положил мне руку на плечо — тяжело, не ласково, а так, словно хотел придавить к месту.
— Ладно, — произнёс он мягким голосом, как будто делал большое одолжение. — Не спорь, Наталья, ты устала. Поступай как считаешь нужным.
И ушёл в комнату к телевизору. Листок остался на столе — уже переделанный под него. Его «как считаешь нужным» на самом деле означало: «Я всё решил, а выполнять будешь ты».
Я смотрела на этот список и думала: когда моя кухня, мои кастрюли, мои шесть часов на ногах превратились в «делай как знаешь», а его карандаш — в приказ?
За стеной гудел телевизор, футбольный комментатор тараторил на одной и той же ноте. На плите в бульоне оседала пена, по кухне тянуло лавровым листом и разваренной морковью. Матвей выглянул из своей комнаты, перевёл взгляд с меня на список, всё понял без слов и так же молча скрылся обратно. Четырнадцать лет, а людей читает быстрее, чем я.
Я взяла ручку. Под всеми его пометками, ниже чужих галочек, твёрдо вывела: «Крабовый салат — Полинин». Пусть стоит. Всего одна строка. Но моя — на этом листе, где всё уже пытались решить за меня.
Андрей на кухню больше не заглядывал и список не проверял. Вечером я всё-таки собрала салат. Полина действительно тёрла морковку сама, высунув от усердия кончик языка, и каждые две минуты спрашивала, красиво ли получается.
Пустяки? Возможно. Но впервые за долгое время я не подчинилась молча и не зачеркнула нужное по чужой команде. И от этой мелочи — от одной строчки на тетрадном листе — мне вдруг стало немного легче дышать.
Отдельно, уже ночью, когда все разошлись по комнатам, я протёрла отцовский стул. Он у меня особенный: высокая резная спинка, тёмный дуб, Пётр сам его чинил ещё тогда, когда я бегала в школу. Этот стул всегда стоял во главе стола. Завтра я решила посадить туда Матвея — как старшего мужчину в доме. Когда-то Пётр так же усаживал моего Игоря.
Тогда я ещё не догадывалась, что у Андрея на этот стул уже были собственные планы.
Гости начали собираться к трём. Валентина Сергеевна появилась в тёмно-синем платье и с брошью-камеей, которую доставала из шкатулки раз в год. Лицо у неё было такое, будто она заранее недовольна, только пока ещё не выбрала, чем именно.
Праздничный стол я накрывала в большой комнате и раздвинула его до предела, насколько позволяла комната.