Получалось, всё это время я сама приучала их к страшной мысли: в родных стенах они не хозяева, а лишние люди, которых усаживают за стол только после «нормальных» гостей.
Я медленно положила половник на блюдце.
— Дети никуда не уходят, — произнесла я спокойно. Не громко, но так, что за столом сразу стихли. — Матвей, садись. На дедушкино место.
Я обошла стол и остановилась возле того самого стула во главе — отцовского, крепкого, тяжёлого. На нём сейчас развалился Андрей, будто имел на это право от рождения.
— Встань, пожалуйста, — сказала я. — Это место моего отца. В этом доме на нём сидит либо хозяин, либо старший сын. Ты не относишься ни к одному, ни к другому.
Андрей дёрнул уголком рта, будто хотел рассмеяться, но смех вышел кривым. Он бросил быстрый взгляд на Валентину Сергеевну.
— Наталья, ты что несёшь? Сядь уже и не устраивай цирк.
— Ты сам говорил, — продолжила я, — что порядки устанавливает тот, кто всё оплачивает. Так вот: этот дом держу я. Девять лет до тебя и все четыре года рядом с тобой. За твои восемь тысяч гривен — спасибо. Но стены здесь стояли и до них. И хозяйка здесь — я.
Он даже не пошевелился.
И тогда я сделала то, на что ещё минуту назад не решилась бы никогда. Вышла в прихожую, открыла кладовку и достала старую спортивную сумку — ту самую, с которой Андрей когда-то переступил мой порог. Она всё это время лежала на антресоли, сложенная, ненужная, как будто ждала своего часа.
Я прошла в ванную, положила туда его бритву. Сняла зарядку из розетки. Сложила две рубашки, висевшие на спинке стула. Вернулась в комнату и поставила сумку прямо у его ног.
При всех.
— Вот твои вещи, — сказала я. — Бери и езжай к своей матери. Комната у неё, как ты сам говорил, крошечная. Зато твоя.
Наступила такая тишина, что стало слышно, как с ложки Марины медленно капает соус.
Андрей наконец поднялся. Лицо у него налилось тёмной краснотой, плечи напряглись, он вдруг показался огромным и чужим.
— Ты… ты выгоняешь меня при моей матери? В её юбилей? — процедил он. — Да я тебя подобрал с двумя детьми! Кто бы ещё на тебя посмотрел?
— Ты посмотрел, — ответила я ровно. — Благодарю. А теперь посмотри куда-нибудь в другую сторону. Матвей, садись.
И мой сын сел.
Сел на дедов стул, во главе моего стола. Серьёзный, красный от волнения, но не отступивший. А мужчина, который четыре года считал это место своим, остался стоять рядом с сумкой. И места для него в этой комнате больше не было.
Валентина Сергеевна громко охнула, вцепилась пальцами в свою камею и заголосила про чёрную неблагодарность, испорченный праздник и позор на всю семью. Марина уже тянула брата за рукав, шепча: «Пойдём, ну пойдём». Тётя Лариса суетливо прятала в сумочку недоеденный кусок пирога. Моего пирога, между прочим.
Андрей ещё немного постоял. Видимо, ждал, что я сейчас сломаюсь, испугаюсь его взгляда, попрошу прощения, как делала это раньше. Но я не двинулась с места. Только машинально потерла пальцы, исколотые иголками, — так я всегда делала, когда из последних сил держалась.
Он резко схватил сумку и направился к выходу. У самой двери обернулся.
— Пожалеешь. Одна останешься, с двумя детьми, на своих швейных заработках.
— Может, и пожалею, — сказала я. — Но точно не сегодня.
Дверь захлопнулась.
Полина осторожно придвинулась ближе к столу — к горячему, к своему месту. Матвей, всё ещё напряжённый и серьёзный, взял вилку. И мы втроём начали есть тот самый юбилейный ужин среди растерянных гостей, которые один за другим поспешили собираться следом.
С того вечера прошло две недели.
Андрей теперь живёт у матери. Звонил два раза. В первый раз кричал так, что я отодвинула телефон от уха. Во второй уже почти просил, говорил, что всё понял, всё обдумал и готов «начать заново». Я просто нажала отбой.
Его восемь тысяч гривен больше не приходят. Теперь я считаю каждую покупку сама, только на свои заказы и ночные подработки. Тяжело. Иногда очень. Но пока справляюсь: туго, с оглядкой на каждую гривну, зато без унижений.
Валентина Сергеевна рассказывает родне, что я выгнала мужа прямо на её юбилей, перед гостями, и что неблагодарнее меня свет не видел. Марина не звонит вовсе. Знакомые реагируют по-разному: одни здороваются теплее прежнего, другие делают вид, что не заметили меня на улице.
А у нас дома стало тихо.
Не мёртво и не пусто — иначе. В этой тишине слышно, как Полина напевает себе под нос, решая примеры. Как Матвей листает учебник. Как чайник закипает на кухне. Крабовый салат я теперь ставлю на стол тогда, когда хочу. И никто больше не вычёркивает его из списка.
Отцовский стул снова стоит во главе стола. По вечерам на нём сидит Матвей: раскладывает тетради прямо на накрахмаленной скатерти и делает уроки. Спина у него прямая. Отец хорошо смастерил этот стул — крепко, надёжно. Для тех, кто в этом доме свой.
Иногда я думаю: ведь это я сама четыре года позволяла постороннему человеку решать, где сидеть моим детям. Я молчала, когда из списка вычёркивали любимый салат Полины. Я опускала глаза, когда в очередной раз звучало: «А кто платит?» Я могла остановить всё это намного раньше — в первый месяц, одной спокойной фразой, без гостей, без скандала, без сумки у порога.
В тот вечер мои дети впервые сели за стол первыми. Его родня устроилась как получилось. А его самого я попросила уйти.
Так нельзя было делать? Или именно так и нужно было поступить ещё четыре года назад?