По паркету были разбросаны острые блестящие кусочки, похожие на крошечные осколки льда. Полина застыла посреди спальни своей бабушки, прижав ладони к губам, и смотрела на меня так, будто слёзы вот-вот хлынут из глаз. Я едва успела произнести её имя, как за моей спиной послышались размеренные шаги.
Марина Сергеевна появилась в дверях не спеша, с привычно выпрямленной спиной. Она всегда входила именно так — словно не просто заходила в комнату, а вступала на территорию, которая принадлежала ей по неоспоримому праву. Сначала её взгляд скользнул по полу, затем остановился на внучке, а после — на мне.
— Эту вазу когда-то привезли для моей матери из-за границы. Тебя тогда ещё и в помине не было, — сказала она негромко.
И от этого спокойного, почти ледяного тона мне стало куда страшнее, чем стало бы от крика.
— Марина Сергеевна, Полина не нарочно. Она просто заинтересовалась, хотела рассмотреть…
— Рассмотреть? — её голос резко сорвался вверх. — У вас всегда одно и то же: случайно, нечаянно, ребёнок! Вон из моего дома. Немедленно. И мне всё равно, что на улице зима.
На мгновение мне показалось, что я неправильно её поняла. За окнами с полудня бушевала метель, фонарь возле калитки мотался на ветру над занесённым снегом двором. До ближайшей остановки нужно было идти через весь посёлок.
— Куда мы сейчас пойдём? Там мороз. Со мной маленький ребёнок, Дмитрий на вахте…
— Мой сын на вахте зарабатывает деньги, а вы только мотаете ему нервы. Собирай свои вещи. Сейчас же.
Полина судорожно ухватилась за мою руку и разрыдалась во весь голос. Я подхватила её на руки и в ту же секунду поняла: спорить бесполезно. Шесть лет я ждала, что эта женщина однажды увидит во мне живого человека. Эта надежда умерла там, на пороге спальни, среди разбитого фарфора.
В город я приехала из села с потёртым чемоданом, дипломом швеи и наивной уверенностью, что честная работа способна открыть перед человеком любую дверь. Днём я трудилась в ателье возле вокзала, а вечерами пересчитывала мелочь, чтобы хватило до следующей зарплаты. С Дмитрием меня познакомила соседка по общежитию. Он приехал в отпуск с вахты — высокий, загорелый, крепкий. У него были руки человека, который одинаково уверенно мог разложить чертёж и забить гвоздь.
Он работал инженером в горнодобывающей компании и рассказывал о карьерах, пластах и породе так увлечённо, как другие говорят о любимых книгах. А со мной он говорил совсем о другом — о доме, покое, семейных вечерах и детском смехе.
Знакомиться с матерью он привёл меня в большой дом на окраине. У крыльца были красивые перила, на окнах висели кружевные занавески, а за стеклянными дверцами серванта сиял нарядный сервиз. Марина Сергеевна встретила нас в крупных жемчужных серьгах, будто собиралась не принимать гостей в обычный будний день, а идти на торжественный приём. Она протянула мне для рукопожатия лишь кончики пальцев и первым делом спросила, кто мои родители.
— Мама работает дояркой, отец — тракторист, — ответила я честно, потому что придумывать и приукрашивать не умела.
Свекровь улыбнулась одними губами.
— Как мило. Димочка у нас с детства был очень жалостливым мальчиком.
Слово «жалостливым» прозвучало так, будто я была промокшим бездомным котёнком, которого он подобрал у дороги. Но Дмитрий ничего не уловил. Он смотрел на мать с такой мягкостью, которую потом я замечала у него каждый раз, когда разговор касался её. Отец у него умер рано, и Марина Сергеевна, по его словам, одна подняла сына, отдала ему всё, что имела, пережила ради него бессонные ночи и множество лишений. Дмитрий помнил это свято.
После свадьбы мы остались жить в её доме. Он был просторный, а мужу часто приходилось уезжать надолго. Дмитрий уверял, что так ему спокойнее: и я, и мать рядом, значит, обе под присмотром. Я тоже не хотела конфликтов и старалась быть удобной. Поднималась с рассветом, готовила завтрак, драила полы, вытирала полки, хотя Марина Сергеевна умудрялась находить пыль даже там, где её не могло быть. Она проводила пальцем по подоконнику и тяжело вздыхала, словно этим вздохом выносила мне приговор.
С рождением Полины стало ещё тяжелее. Свекровь морщилась от детского плача, требовала, чтобы девочка играла только в своей комнате и как можно тише. В гостиной нельзя было прикасаться ни к одной вещи. По словам Марины Сергеевны, ребёнок в её красивом и безупречно чистом доме создавал исключительно беспорядок и проблемы. Дмитрий уговорил меня уйти из ателье и сидеть с дочкой. Он обеспечивал семью, и я искренне была ему благодарна. Только с каждым годом всё сильнее ощущала, что становлюсь не хозяйкой, не женой, а тенью, которая бесшумно передвигается по чужим коридорам.
Когда муж уезжал на вахту, Марина Сергеевна могла при мне звонить подругам и рассуждать, что у мужчин иногда бывает слабость к простеньким девушкам. Я в это время стояла у кухонной раковины с мокрыми руками и молчала. Тогда мне казалось, что промолчать — значит поступить мудро.
Лишь однажды я не выдержала. Вечером мы с Дмитрием сидели на веранде.