Я невольно вздрогнула. Значит, тот разговор на веранде всё-таки пересказали ей, да ещё, видимо, так, как было удобно.
— Марина Сергеевна, — произнесла я как можно ровнее, — я не собиралась вас задевать. Полина — ваша внучка. Она маленькая, она просто ребёнок.
— Не хочу даже слышать про неё, — отрезала свекровь. — Пусть сначала на коленях прощения попросит.
— Этого не будет, — сказала я уже твёрже. — Свою дочь я унижать не позволю.
Марина Сергеевна отвернулась к окну, словно разговор для неё закончился. Дмитрий молча вышел на крыльцо. Долго стоял там, глядя на голые ветви яблонь, потом вернулся в комнату и тихо, почти беззвучно сказал:
— Собирайтесь. Поедем.
За эти несколько минут он будто сразу постарел. Его словно разорвали на две части, и он ещё не понимал, как теперь существовать с этой болью внутри.
Вскоре Дмитрий снял небольшую квартиру в городе. Обои мы клеили своими руками, а чай первое время пили прямо на подоконнике — стола у нас ещё не было. Зато впервые появилось место, где никто не проверял полки пальцем и не искал пыль, чтобы доказать мою непригодность.
Дмитрий больше не настаивал, чтобы я сидела дома. Я устроилась в приличное ателье, а потом у меня появились постоянные заказчицы, и я начала шить на дому. Полина подрастала, пошла в школу, рисовала для отца открытки. Он брал их с собой на вахту и прикалывал к стене в своём вагончике, чтобы каждый день видеть её каракули, сердечки и кривые буквы.
Но покоя в его душе не было. Дмитрий всё время жил между нами и матерью. Каждый отпуск оказывался поделен надвое: несколько дней — с нами, несколько — у Марины Сергеевны. Он возил ей продукты, чинил то кран, то калитку, слушал бесконечные жалобы на давление, сердце и одиночество. Возвращался усталый, замкнутый, с потухшими глазами, но ни разу не бросил мне упрёка. Я понимала: он любит и нас, и её, а эта любовь не согревала его, а выматывала до последней силы.
Однажды Полина спросила, почему бабушка не хочет с ней встречаться. Дмитрий долго молчал, потом сказал, что разбитая ваза была только поводом. Но дочь всё равно уже привыкла думать, будто виновата именно она.
Так прошло десять лет. Мы научились жить в непростом, хрупком, но честном равновесии. А потом однажды раздался звонок, после которого всё рухнуло.
Была осень, серый дождливый день. Телефон зазвонил ближе к вечеру. Говорил начальник Дмитрия, и я всё поняла ещё до того, как он произнёс главное. На участке случился обвал. Муж успел вывести людей, потом вернулся за последним товарищем — и выбраться уже не смог.
Я не помню, как опустила трубку. Помню только, как Полина, почти взрослая уже девочка, подошла сзади и обняла меня. Мы стояли посреди прихожей, вцепившись друг в друга, и не могли разжать рук. Весь мир сузился до этой маленькой прихожей, до мокрой куртки на вешалке и до тишины, в которой больше не было его шагов.
На похоронах Марина Сергеевна была в чёрном. Стояла ровно, неподвижно, с совершенно белым лицом. Слёз у неё не было. Она смотрела на гроб, а потом вдруг перевела взгляд на меня. И в её глазах я увидела не злость, не презрение, а беспомощность маленького ребёнка, у которого отняли единственную опору. Весь обряд мы простояли рядом, не сказав друг другу ни слова.
После смерти Дмитрия она быстро сдала. Сначала слегла из-за сердца, потом обнаружились и другие болезни. Врачи говорили о длительном лечении, о постоянном уходе, о том, что одной ей теперь нельзя. И вот однажды вечером мне позвонили. Голос я узнала не сразу.
— Ольга… Это я. Мне тяжело одной. Приезжай с Полиной. Живите у меня. Дом большой, места всем хватит.
Я молчала так долго, что в трубке стало слышно её дыхание.
— Марина Сергеевна, — наконец сказала я, — вы помните наш последний разговор? Помните, как выгнали нас из дома в метель?
— Старое надо оставить в прошлом, — ответила она неожиданно мягко. От этой мягкости мне стало даже тревожно. — Мы теперь одни. Кроме друг друга, у нас никого не осталось. Полина ведь моя внучка. Я хочу поговорить с ней. Обнять её.
После этого она стала звонить часто. Спрашивала, как Полина учится, передавала подарки через курьеров, говорила так, будто все эти годы её насильно не подпускали к внучке. Она старалась играть заботливую бабушку, обиженную и лишённую семейного счастья. Я слушала и не могла заставить себя поверить. Слишком ясно помнила её палец на подоконнике, ледяное «убирайся» и спину, повернутую к нам в окне.
Полине я сказала прямо:
— Бабушка зовёт нас к себе жить.
Дочь посмотрела на меня внимательно, по-взрослому.
— Мам, если бы она была здорова, она бы нас не позвала. Ей нужна не семья. Ей нужен уход, а мы просто оказались рядом.
— Не говори так, — попросила я.
— Но ведь это правда.
Я только притянула её к себе. В её возрасте она уже понимала то, до чего я сама доходила годами.
Марине Сергеевне я ответила спокойно, без злости:
— Мы не переедем. У нас есть своя жизнь. Но я помогу всем, чем смогу: найду сиделок, оплачу лечение, лекарства, врачей. Мы будем приезжать.
— Значит, отказываешься? — её голос задрожал. — Бросаешь больную старуху?
— Я никого не бросаю. Я предлагаю помощь, которую могу дать честно.
Она швырнула трубку. Но через неделю позвонила снова, и эта странная, мучительная игра продолжилась. Я оплачивала врачей, процедуры, сиделок, покупала лекарства. Мы с Полиной приезжали к ней по выходным.