Дмитрий вспоминал, как мать рыдала на вокзале, когда провожала его, и я сначала просто слушала. Кивала, старалась не перебивать, но внутри всё сильнее поднималось то, что я годами задвигала подальше. И вдруг не выдержала:
— Дима, но ведь ей не пришлось выбиваться из сил. Твой отец оставил ей достаточно, чтобы она не пахала на трёх работах ради твоего куска хлеба. Она жила в этом доме, покупала фарфор, ходила в театры. Ты не рос в бедности.
Он побелел так резко, что мне самой стало страшно.
— Не смей так говорить о моей матери.
— Я говорю то, что есть. Она каждый день ставит меня на место, а ты продолжаешь смотреть на неё так, будто она святая.
— Она одна меня вырастила!
— Но у неё были средства, Дима!
Ссора вышла тяжёлой, злой, такой, после которой воздух в доме будто трескается. Утром он уехал, даже не попрощавшись. Мне было больно, но ещё больнее — от мысли, что я произнесла именно то, что он сам всю жизнь боялся признать. Спустя несколько дней Дмитрий позвонил, мы помирились, однако та тема так и осталась между нами тонкой, едва заметной трещиной.
Я торопливо складывала в сумку Полинины вещи, свои документы, тёплые колготки, кофту, всё, что попадалось под руку. Дочь сидела на кровати и тихо всхлипывала. Марина Сергеевна стояла в проёме, скрестив руки на груди, и внимательно смотрела, чтобы я не взяла ничего лишнего. Когда я потянулась к маленькой шкатулке, подаренной мне мамой, она холодно заметила:
— И это ваше? Забирайте. Чужое мне ни к чему.
Я замотала Полину в пуховый платок, надела на неё валенки, застегнула пальто. Уже возле калитки обернулась. В верхнем окне горел мягкий жёлтый свет. Фигура свекрови стояла неподвижно, как тень. Что было у неё на лице, я не увидела — всё расплывалось от слёз.
Снег хлестал прямо в глаза. Полина спрятала лицо у меня на шее и шептала:
— Мамочка, я не специально… я больше так не буду.
— Ты ни в чём не виновата, родная, — повторяла я, хотя зубы стучали от холода. — Это всего лишь ваза. Просто вещь.
До остановки я добралась почти на ощупь. Достала телефон, но пальцы не слушались. Сначала хотела набрать Дмитрия, однако замерла. Он был на вахте, далеко, там, где нельзя терять внимательность ни на минуту. Разве могла я заставить его сорваться из-за семейной ссоры?
Я позвонила Ирине. Она жила в городе, в небольшой квартире, окна которой выходили на гаражи. Подруга ответила почти сразу, молча выслушала и произнесла:
— Никуда не уходи. Я вызываю такси. И даже не спорь.
В ту ночь мы сидели на её тесной кухне и пили обжигающий чай. Ирина настаивала, чтобы я немедленно всё рассказала мужу.
— Нет. Он бросит работу и помчится сюда. А там одна ошибка может стоить кому-то жизни. Подожду, пока вернётся.
— Оля, ты слишком много тащишь на себе.
— Я привыкла, — тихо сказала я и вдруг поняла, что это правда.
Потом я стала брать заказы на дом: шила платья соседкам Ирины, подгоняла юбки, перешивала пальто. Полина сначала почти не смеялась, но постепенно её звонкий смех снова начал появляться в нашей жизни. Мы жили очень скромно, зато в этой крохотной квартире я впервые за шесть лет почувствовала, что могу дышать свободно.
Дмитрий приехал в положенный день — уставший, с дорожной сумкой и пакетами подарков. Он открыл дверь родительского дома своим ключом и застал мать в гостиной за чашкой чая. О том, что произошло дальше, я узнала уже от него — позже, когда он рассказывал всё глухим, сорванным голосом.
— Где Ольга? Где Полина? Почему у них в комнате пусто?
Марина Сергеевна аккуратно поставила чашку на блюдце.
— Я объяснила твоей жене, что в моём доме чужие вещи нужно беречь. Твоя дочь разбила бесценную вазу. Я попросила их уйти.
— Ты выгнала их? Зимой? На улицу?
— Не драматизируй. Они же где-то переночевали. Все живы.
Он примчался к Ирине так быстро, будто ехал на одном дыхании. Схватил Полину на руки, прижал к себе так крепко, что она пискнула, а потом сел на табурет и заплакал. Я никогда раньше не видела его таким.
— Почему ты мне не сказала? Почему молчала?
— Ты был далеко. Я не хотела, чтобы это выбило тебя из колеи.
— Оля, я себе этого никогда не прощу.
Дмитрий верил, что стоит поговорить с матерью — и она одумается. Я ехать не хотела, но он просил так настойчиво, почти умолял, что я согласилась ради него.
Мы сидели в гостиной. Марина Сергеевна слушала сына, выпрямив спину, словно позировала для парадного портрета. Когда он закончил, она произнесла спокойно, без единой дрожи в голосе:
— Димочка, я люблю тебя больше жизни. Но под одной крышей с этой женщиной и её ребёнком жить не стану. Выбирай.
— Мама, это моя семья.
— А я тогда кто? Я тебя растила, ночами не спала. Ты приведёшь в мой дом эту девчонку, чтобы она снова рассказывала, как легко мне жилось? Ты думаешь, я не знаю, что она тебе про меня наговорила?