проверка тетрадей, стирка, глажка — и всё опять по тому же кругу, без передышки. Порой казалось, что спина уже никогда не выпрямится. Но рядом были дети, которым я была необходима, и это держало меня крепче любых лекарств. В шестьдесят лет я словно снова стала матерью. Только теперь уже другой: спокойнее, мудрее, терпеливее, чем когда-то с Дмитрием в молодости. Всё, что не успела дать своему погибшему сыну, я будто пыталась вложить в Егора и Полину. А они отвечали мне самым простым и самым дорогим: жили, росли, смеялись, бросались на шею, прижимались щекой. И мне этого было достаточно.
И вот что я тогда поняла очень твёрдо: в жизни нельзя полагаться на «как-нибудь». Как только до меня дошло, что Оксана возвращаться не собирается, я пошла оформлять всё официально. Не стала сидеть сложа руки и ждать неизвестно чего. Собирала справки, ходила по кабинетам, объясняла, доказывала, что мать детей их оставила, где находится — никто не знает, а малыши фактически живут со мной. Добилась, чтобы опеку над Егором и Полиной оформили на меня. По закону, с печатями, с решениями, со всеми положенными документами. Чтобы и пенсия по потере кормильца детям шла, и пособия, и мои права как опекуна были не на словах, а на бумаге. Я хорошо понимала: в таких делах документ — это не формальность, а защита. И именно эта осторожность, как потом оказалось, всех нас и выручила.
Многие тогда только руками махали: мол, зачем тебе, Валентина, эта волокита, дети и так при тебе, кто их у тебя заберёт? А я нутром чувствовала: лишней бумажка не бывает. Сегодня никто не претендует, а завтра появится кто-нибудь и начнёт размахивать своими правами. Почти полгода я ходила то в органы опеки, то по инстанциям, то в суд, объясняла одно и то же, подтверждала, что мать исчезла, а дети находятся на моём попечении. Намучилась страшно, зато своего добилась: стала их законным опекуном. Каждую справку, каждое решение, каждую квитанцию я складывала в отдельную папку, как будто не бумаги берегла, а патроны перед боем. Думала: мало ли, пригодятся. И, как говорится, сама накликала. Пригодились.
Когда Егор и Полина узнали, что объявилась их мать и собирается их забрать, Егор ночью пришёл ко мне в комнату. Стоит в одних трусиках, весь дрожит, глаза огромные: «Бабушка, нас правда у тебя отнимут? Я не хочу к той тёте. Я хочу с тобой». Я прижала его к себе и сказала так твёрдо, чтобы он не просто услышал, а поверил: «Никому я вас не отдам, Егор. Спи спокойно. Бабушка вас в обиду не даст, у бабушки на всё документы есть». И это были не красивые слова для успокоения ребёнка. Я действительно знала, что буду бороться и выстою, потому что заранее обо всём позаботилась. Вот что значит не пускать жизнь на самотёк.
Шесть лет мы прожили втроём — тихо, дружно, по-семейному. Егор подрос, ему уже одиннадцать, стал серьёзным, рассудительным, настоящая моя опора. Полине исполнилось девять — звонкая, смешливая, всё поёт, всё смеётся, моё рыжее солнышко. У нас сложилась своя маленькая семья, и, несмотря на смерть Дмитрия, я почти научилась снова дышать. Дети ведь и правда лечат даже самые глубокие раны. Через внуков мне казалось, что мой Дмитрий не ушёл совсем: какая-то его частичка осталась в них, живая и тёплая.
А потом, спустя эти шесть лет, в нашу дверь позвонил адвокат.
Выяснилось, что Оксана объявилась. За границей у неё ничего не сложилось, мужчина её бросил, и вернулась она домой без денег, без опоры, без планов. И вдруг вспомнила о детях. Только не думайте, что материнское сердце проснулось. Нет. Просто Егор и Полина уже выросли: не младенцы, не бессонные ночи, не пелёнки. Зато на них полагались выплаты, пенсия за погибшего отца, пособия. А позже я узнала, что дети понадобились ей ещё и для какой-то своей новой житейской выгоды.
