То ли ей понадобилась какая-то новая хитрая схема с жильём, то ли она решила укрепить свои позиции перед очередным ухажёром, то ли просто захотела оформить льготы и выглядеть матерью-одиночкой — теперь уже не разберёшь. Но смысл был один: дети вдруг стали ей нужны не как родные, а как удобный аргумент. И потому она прислала ко мне адвоката: мол, верните несовершеннолетних законной матери, она имеет на это право.
Право, значит, у неё нашлось. На тех самых детей, которых она шесть лет вычеркнула из своей жизни. Ни звонка, ни открытки, ни копейки помощи, ни одного «как они там?», даже в дни рождения тишина стояла глухая. А этот адвокат сидел у меня на кухне — гладкий, самодовольный, с лицом человека, который заранее уверен в победе, — и распевал мне одно и то же: мать есть мать, её права святы, суд обычно встаёт на её сторону, лучше отдайте детей добровольно, а то через суд всё равно заберём, только вам неприятностей прибавится.
Он пил мой чай, устроился поудобнее и мягким голосом продолжал давить. Говорил, что я женщина уже немолодая, здоровье не прежнее, силы не те. А Оксана, мол, молодая, крепкая, родная мать, и суд непременно примет это во внимание. По закону, уверял он, ребёнку лучше быть с матерью. Зачем, спрашивал, вам под старость лет суды, нервы, тяжбы? Отдайте по-хорошему — и живите себе спокойно.
Я слушала, и внутри у меня всё кипело, но наружу я этого не выпустила. Немолодая? Силы не те? Это мне он говорил — той, что шесть лет поднимала Егора и Полину на своих плечах, пока его Оксана где-то за границей устраивала собственную жизнь. И вот тогда, дорогие мои, я сама себе доказала, что ещё не сломалась. Не расплакалась, не стала метаться по углам, не начала причитать. Я спокойно подлила этому лощёному господину чаю, села напротив, положила руки на стол и сказала ровно, слово за словом:
— Передайте вашей Оксане следующее. Я уже шесть лет являюсь официальным опекуном этих детей. Все документы оформлены как положено, каждая бумага у меня на руках. А если мать, которая шесть лет не вспоминала о собственных детях, хочет восстановиться в правах и забрать их к себе, ей придётся очень серьёзно потрудиться в суде. И я туда приду не с пустыми руками.
С этого дня и началась наша настоящая битва. Не за имущество, не за обиду, не за чью-то гордость — за детей.
Оксана действительно подала заявление в суд и потребовала, чтобы Егора и Полину передали ей как родной матери. Но я отступать не собиралась. Я не из тех бабушек, которые утирают слёзы платочком и покорно отдают самое дорогое. Я нашла себе адвоката — толкового, опытного, с головой на плечах. Отдала ему всё, что понемногу откладывала на самый тяжёлый случай, и ни секунды не жалела. Потому что тяжелее дня, чем этот, в моей жизни уже не могло быть.
Мы начали готовиться основательно, как перед большим сражением. Я собрала всё, что только можно было собрать: справки, подтверждения, характеристики. Документы о том, что мать шесть лет не появлялась, денег не давала, жизнью детей не интересовалась. Показания соседей, учителей, врачей — все подтверждали одно: растила Егора и Полину я, одна, без Оксаны. Мы показывали, что вспомнила она о них не из любви и раскаяния, а из расчёта: ей были нужны выплаты, статус и выгоды, которые можно получить через детей.
Я подняла даже переписку — точнее, её полное отсутствие. За все эти годы от матери не было ни одного нормального сообщения, ни одного звонка. Принесла выписки со своего счёта, чтобы было видно, на чьи средства жили дети, кто покупал им одежду, лекарства, тетради, кто кормил и водил по врачам. В свидетели я позвала соседку тётю Зою, учительницу Егора, воспитательницу Полины. И все они говорили одно и то же: бабушка была рядом каждый день, а мать никто и в глаза не видел.
Но самым сильным доказательством стали сами дети.
Егору к тому времени уже исполнилось одиннадцать, и в суде его спросили, с кем он хочет остаться. Мой мальчик поднялся и сказал твёрдо, совсем по-взрослому: «Я хочу жить с бабушкой. Это она нас вырастила. А та женщина нас бросила. Я её почти не помню и к ней не хочу». Полина, пусть и совсем по-детски, сказала почти то же самое.