Кухня в нашей квартире совсем небольшая, зато тёплая, обжитая, с привычным порядком: каждая баночка, каждая ложка знает своё место. Я как раз довожу до нужной текстуры мусс из запечённых перцев, добавляю каплю трюфельного масла. По комнате расползается насыщенный пряный запах, и на короткое мгновение мне кажется, будто я спряталась в своём собственном мире, где решения принимаю только я.
Но из гостиной раздаётся мамин голос — знакомый до боли и такой неизбежный:
— Анатолик ведь прекрасный человек! Деньги у него есть, положение есть, а ты своего счастья не видишь. Он же мой одноклассник. В школе, правда, был тот ещё сорванец. Помню, в десятом классе прямо на уроке оконфузился, в штаны наложил. Но это мелочи. Главное — человек он хороший. И обеспеченный.
Я так сжимаю кулинарную лопатку, что пальцы немеют. Потом почти одними губами произношу, стараясь не сорваться:
— Я не вещь, чтобы меня кому-то предлагали.
Делаю глубокий вдох и выхожу из своей маленькой кухонной крепости туда, где уже приготовлен очередной раунд давления.
Мама устроилась в любимом кресле, перелистывает журнал и делает вид, будто вся эта затея с Анатолием возникла сама собой, как веление судьбы. Только я прекрасно понимаю: это она ему позвонила, она сообщила, что вечером я буду дома, она придумала ужин и заранее распределила роли.
— Я не собираюсь готовить капустный пирог. Это не моя история.
Мама поднимает на меня глаза с таким выражением, будто я сказала что-то постыдное.
— А что тогда твоё? Перебиваться на жалкую зарплату?
Я не повышаю голос. Просто ставлю перед ней тарелку с муссом.
— Вот это моё. Я сама это приготовила. И это действительно вкусно.
Она с сомнением морщится, пробует, некоторое время жуёт, а потом снисходительно бросает:
— Вкусно, не спорю. Только какой в этом смысл, если платят тебе за это копейки?
Я молча разворачиваюсь и возвращаюсь на кухню. Мама, конечно, идёт за мной.
— Сегодня Анатолик придёт ужинать. Я уже сказала ему, что ты испечёшь его любимый пирог с капустой, — сообщает она таким тоном, словно вопрос давно закрыт.
Я аккуратно кладу лопатку на подставку и выдерживаю паузу, чтобы голос звучал ровно.
— Я не буду печь пирог мужчине, который мне неприятен. Ему шестьдесят три, мне двадцать пять. Он мне не нравится. И он мне не нужен.
Мама театрально закатывает глаза.
— Ах, не нравится ей! Зато квартира нравится? Полный холодильник нравится?
— Я работаю. Я могу снять отдельное жильё.
Слова будто зависают между нами — тяжёлые, резкие, опасные. Мама презрительно фыркает:
— С твоими доходами? Будешь одной лапшой питаться.
Я пытаюсь улыбнуться, но выходит криво и горько.
— Зато эта лапша будет моя.
Позже, когда я стою у раковины и домываю посуду, мама снова появляется на кухне. Не спрашивая разрешения, она открывает мой шкафчик, достаёт кошелёк и вытягивает оттуда две тысячи гривен.
— На хлеб.
Я замираю, не сразу веря в происходящее.
— Это мои деньги.