Дальше его нужно было пересадить в коляску. А после начиналось всё остальное: вымыть полы, постирать, приготовить обед, сбегать в магазин, зайти в аптеку, сделать процедуры, не забыть про упражнения. Елена разминала ему спину, чтобы не появились пролежни, растирала тело, следила за таблетками по часам. День складывался из мелких, тяжёлых, одинаковых дел, которым будто не было конца.
Сергей замечал, как она меняется. Худела на глазах. В волосах у неё проступала седина, хотя ей было всего тридцать семь. Улыбка появлялась всё реже. Разговоры о книгах почти исчезли. По вечерам она могла долго сидеть молча, уставившись куда-то перед собой, словно внутри неё гас свет.
Он пытался хоть чем-то облегчить ей жизнь. Старался быть не таким тяжёлым — и телом, и характером. Перестал жаловаться, научился сам переворачиваться. Брился тоже сам: Елена приматывала бритву к длинной палке, и он кое-как доставал до лица. Ел без помощи, пусть медленно и неловко. Даже читать снова взялся — Елена приносила ему книги из библиотеки, а он читал, чтобы оставаться рядом с ней хотя бы в этом: Ремарк, Гончар, Загребельный.
Но Сергей понимал: этого недостаточно. Елена рядом с ним не жила, а угасала. Тихо, незаметно, изо дня в день, как свеча, у которой на донышке осталось совсем мало воска.
На втором году стало чуть проще. Они уже знали, как устраивать день, где сэкономить силы, как не сорваться на пустом месте. Дом тоже подстроили под новую жизнь: сделали пандус, расширили дверные проёмы. Дважды в неделю приходила соцработница — помогала купать Сергея, разбиралась с бумагами. Соседка Ирина Павловна, бывшая учительница, почти каждый день забегала: то пирожков принесёт, то просто посидит рядом, поговорит с Сергеем, пока Елена выскочит в магазин.
И всё равно он видел: жена держится уже на последнем упрямстве.
Однажды ночью Сергей проснулся и понял, что Елена плачет. Очень тихо, чтобы не разбудить его. Она лежала на своей половине кровати, отвернувшись к стене, и почти беззвучно всхлипывала. Только плечи едва заметно дрожали.
Он не позвал её. Знал: стоит спросить — она сразу ответит, что всё нормально, что ничего не случилось. И от этой лжи станет ещё тяжелее. Потому что самое мучительное — притворяться, будто всё в порядке.
Сергей лежал неподвижно и слушал, как плачет его жена. И тогда впервые подумал: может, её надо отпустить? Может, это будет честнее для них обоих?
Но вслух он ничего не сказал. Испугался. Он ведь был живым человеком, не святым. Ему было страшно остаться одному. Страшно стать тем, к кому раз в неделю заглядывают из социальной службы и тут же уходят. Страшно лишиться последнего человека, который у него ещё оставался.
И он промолчал.
А Елена ушла сама. Без выяснений, без крика, без упрёков. Просто собрала сумку, дождалась утра, вызвала такси до автостанции — и уехала. Оставила записку, деньги, лекарства. Ключ передала соседке.
Сергей долго смотрел на листок и неожиданно для себя чувствовал не злость и не обиду. Облегчение. Да, именно облегчение. Два года он наблюдал, как любимая женщина погибает рядом с ним, и не мог ничего изменить. А теперь она ушла. Значит, у неё ещё есть шанс выжить.
Ирина Павловна пришла в девять. Открыла дверь своим ключом, вошла осторожно и заглянула в комнату.
— Сергей Юрьевич, как вы?
— Живой, — ответил он. — Только Елены нет.
— Знаю, — соседка тяжело вздохнула и опустилась на стул. — Она вчера сказала. Я уговаривала её не спешить. Но вы же сами знаете, какая она упрямая.
— Знаю.
— Вы держитесь?
— Держусь, Ирина Павловна. Только вы вот что… не осуждайте её. И людям скажите, чтобы языками не мололи. Она два года меня на себе тащила. Два года. Из неё всё вытянуло до капли. Я видел. Я всё понимал.
Ирина Павловна некоторое время молчала, потом покачала головой.
— А я, признаться, осудила сначала, Сергей Юрьевич. Подумала: как же так, жена оставила мужа-инвалида. А теперь смотрю на вас и думаю… может, вы куда сильнее, чем кажетесь.
— Никакой я не сильный, — тихо сказал Сергей. — Просто жить хочу. И ей хочу, чтобы она жила. Она ещё молодая. Что ей со мной делать, с таким обрубком?
— Не надо так о себе.
— А как надо? Правда от этого другой не станет. Руки у меня работают, голова соображает. Ноги отказали — ну и что? Приноровлюсь. А она эти два года ни одного дня для себя не прожила. Только мыла, кормила, поднимала, терпела. Разве это жизнь?
Ирина Павловна снова вздохнула и ушла на кухню ставить чайник.
После этого дни потянулись вязко и медленно.
Соцработница, тётя Татьяна, теперь приходила каждый день. Помогала Сергею подняться, умыться, привести себя в порядок. Варила простую деревенскую еду: борщ, кашу, картошку. Он ел молча, потом благодарил её. Она убирала со стола и уходила до следующего утра.
А Сергей снова оставался один. Часами сидел у окна, смотрел на дорогу, на редкие машины, на соседский забор, за которым лаяла собака, и думал.