— Ты меня вообще слышишь? — голос Сергея расколол тишину резко, почти болезненно. Он застыл в дверном проёме, вцепившись пальцами в косяк, и сжал губы так, что на лице проступила злость. — Я уже третий день хожу как живой мертвец. Завтра у меня презентация, а я за ночь глаз не сомкнул!
Марина стояла посреди комнаты, прижимая к себе Матвея и мерно покачивая его на руках. Малыш выгибался дугой, надрывался от плача, щёки пылали, веки были крепко зажмурены. Казалось, она не слышит Сергея. Или из последних сил делает вид, что не слышит.
— Он никак не успокаивается, — устало произнесла она, даже не повернув головы к мужу. — Температура держится. Я дала лекарство, но оно ещё не подействовало.
— А я что, должен выдерживать всё это? — Сергей сделал шаг в комнату, и в его голосе дрожало раздражение. — Я могу хотя бы одну ночь поспать по-человечески?
— Не можешь, — ответила Марина тихо, почти без выражения.
Сказав это, она тут же пожалела. Не так. Не сейчас. Но внутри не осталось ни сил, ни мягкости, чтобы подбирать правильные слова.
— Прости, — добавила она глухо. — Я тоже не спала. И уже не понимаю, как ему помочь.
Матвей на мгновение стих, всхлипнул, будто собираясь с силами, а потом снова закричал. Этот крик прошивал голову насквозь.
«Ещё немного, — мелькнуло у Марины, — ещё чуть-чуть, и я сама не выдержу».
Она качала ребёнка из стороны в сторону, словно это движение могло спасти их всех: от жара, от бессилия, от усталости и от тяжёлого, колючего взгляда Сергея, ставшего почти чужим.
— Я пойду в гостиную, — сквозь зубы бросил он. — Может, там хоть немного тише.
Дверь ударилась о косяк. Марина промолчала. Отвечать было уже бессмысленно.
Потом дни потекли одной мутной, серой полосой. Утро каждый раз напоминало попытку выбраться из липкого сна. Днём выпадали короткие минуты тишины, когда Матвей наконец проваливался в сон, а Марина опускалась на диван и закрывала глаза, чтобы тут же вздрогнуть от малейшего звука. Вечерами всё повторялось: термометр, капли, укачивания, шёпот над кроваткой, который всё равно не помогал.
Сергей возвращался всё позже. Без слов ставил сумку у стены, снимал куртку осторожно, будто боялся разрушить хрупкий покой, которого в доме давно не существовало. Иногда он спрашивал: «Как он?» — и именно это холодное «он», а не «сын» и не «Матвей», резало Марину сильнее всего. В такие моменты она понимала: мысленно Сергей уже отступил, уже вычеркнул себя из происходящего.
Однажды вечером она сидела на кухне и смотрела в чашку с давно остывшим чаем. За окном сгущались сумерки. В комнате ровно и тихо посапывал Матвей — редкая, почти бесценная передышка.
Сергей вошёл и остановился возле стола.
— Нам нужно поговорить, — сказал он.
В этом «нам» прозвучало что-то тяжёлое, почти окончательное.
Марина подняла на него глаза. Снаружи она выглядела спокойной, но внутри всё сжалось в тугой узел.
— Говори.
— Я не вывожу, — резко выдохнул Сергей, словно эти слова долго стояли у него поперёк горла. — Я правда думал, что справлюсь. Что мы справимся. Но это… это уже не жизнь. Это просто выживание.
— Это и есть жизнь, — тихо ответила Марина. — С ребёнком, бессонными ночами, высокой температурой и постоянным страхом.