Невозможно изо дня в день принимать на себя столько чужих подробностей. Это напоминало бесконечную очередь: ты ещё не успела решить, что взять к ужину, а за спиной уже нетерпеливо требуют освободить место.
Однажды Наталья всё-таки не выдержала и сказала Елене по телефону:
— Лен, только не обижайся… но фотографий правда слишком много. Я Максима люблю, ты же знаешь. Но каждый день смотреть, как он ест кашу, спит, сидит на горшке… ну ты понимаешь.
— Нет, не понимаю, — отозвалась Елена. Голос у неё сразу стал ровным и колючим.
— Я не со зла. Просто это уже больше похоже на семейный альбом, а не на рассылку всем подряд.
На том конце повисла тишина. Потом Елена тихо произнесла:
— А я-то думала, что мы и есть семья.
И отключилась.
Снимки после этого не исчезли. Они продолжали приходить, только подписи под ними стали сухими, почти канцелярскими. «Максим. Прогулка». «Максим, обед». «Максим спит». Ни сердечек, ни смешных рожиц, ни восторгов. Будто не радость присылала, а отчёт за день. Или чек, который требовал оплаты вниманием.
Наталья не сразу уловила, что Андрей начал присматриваться к этим сообщениям.
Раньше детские фотографии его почти не трогали. Даже снимки собственного сына он разглядывал без особого умиления. Когда родился Илья, Андрей отшучивался: мол, подрастёт — тогда и посмотрим. Он всегда держался чуть в стороне от младенческих забот, будто детство проходило где-то рядом, но не в его доме.
А тут вдруг стал проявлять интерес.
— Это опять Елена прислала? — спрашивал он. — Дай гляну.
Брал у Натальи телефон, увеличивал фото, задерживался на лице мальчика. Иногда криво усмехался.
— Подрос пацан, — говорил он. — Нормальный такой мужичок.
Наталья сперва объясняла это возрастом. Думала: седеет Андрей, вот и становится мягче. Мужчины после пятидесяти, как старые дворовые псы: меньше рычат, больше молчат, чаще смотрят в одну точку и вроде бы делаются добрее.
А потом пришёл один снимок.
Максим сидел прямо в грязи. Рот раскрыт, глаза прищурены от яркого солнца. Нос короткий, широковатый. Подбородок тяжёлый, упрямый. И в этом детском лице было что-то такое, от чего у Натальи внутри всё медленно похолодело.
Это была не просто похожесть. Не случайное «в кого-то пошёл». Нет. Перед ней будто оказалось лицо Андрея в молодости, только уменьшенное, смятое временем в обратную сторону: те же брови, тот же упрямый изгиб губ, тот же лоб. Только мальчишеский, перепачканный, на много лет младше.
Наталья подняла глаза на мужа. Андрей сидел на диване и листал что-то уже в своём телефоне. Лысина поблёскивала в свете лампы. Подбородок — такой же тяжёлый, такой же упрямый.
И тогда она поняла.
Целую неделю Наталья ничего не говорила. Ни слова.
Она ходила на работу, проверяла накладные, отвечала клиентам. Созванивалась с Ириной и спрашивала, как там двойняшки, не подхватили ли насморк. Вечерами готовила ужин, ставила тарелки на стол, убирала со стола. Ложилась рядом с Андреем в одну кровать. Спала — или делала вид, что спит.
А внутри неё всё это время кто-то мерил шагами замкнутое пространство. Тихо, настойчиво, без отдыха. Словно сама Наталья превратилась в комнату, где заперли зверя, ещё не осознавшего собственной силы.
Она снова и снова возвращалась мыслями на шесть лет назад. Тогда ей удаляли жёлчный. Неделю она провела в больнице, потом ещё две приходила в себя дома. Андрей в те дни ездил в Сумы: у них там был объект, нужно было отвезти стройматериалы. «Командировка», — сказал он тогда. «Всего на пару дней». А вернулся с букетом гербер и бутылкой коньяка.