Наталья тогда ещё едва держалась на ногах: слабость после операции не отпускала, дренажи только-только убрали. Андрей присел рядом, на самый край больничной койки, наклонился и коснулся губами её лба. Сказал тихо:
— Я соскучился.
Герберы. Именно они врезались ей в память. Не розы, не хризантемы — герберы. Он никогда раньше не приносил ей таких цветов. И потом тоже ни разу. Только в тот день.
К пятнице Наталья больше не смогла молчать.
Они стояли на кухне. Она домывала тарелки, пальцы были мокрые, в мыльной пене. Андрей курил у окна, хотя она много раз просила не дымить там, где они едят. Но сейчас эта привычка казалась такой ничтожной, почти смешной на фоне того, что разъедало её изнутри.
— Андрей…
— Что? — отозвался он, не поворачиваясь.
— Максим — твой сын?
Чашка, стоявшая на подоконнике, коротко звякнула. Андрей замер. Спиной к ней. И Наталья увидела, как он выпрямился весь, будто по его позвоночнику провели холодной металлической линейкой.
— Какой ещё сын? Ты о чём вообще?
— О Максиме. О сыне Елены. Посмотри на него внимательно. Потом на себя. Хоть в зеркало, хоть в оконное стекло — куда угодно.
Он медленно обернулся. Лицо у него стало пепельным.
— Наталья, это какой-то бред.
— Бред — это когда человек видит то, чего нет. А я увидела то, что всё это время было перед глазами. Шесть лет назад. Твоя «командировка». Герберы.
— Причём здесь…
— При всём.
Он вдруг опустился вниз. Даже не на стул — прямо на пол, спиной прислонился к холодильнику, словно у него разом отнялись ноги. Закрыл лицо руками.
Наталья стояла над ним с кухонным полотенцем, а с её пальцев на плитку падали капли пены. И в голове у неё мелькнула странная, почти холодная мысль: вот как это бывает. Без битой посуды, без крика, без театральных сцен. Просто взрослый мужчина садится на пол, потому что тело больше не слушается.
— Это была одна ночь, — произнёс он в ладони. — Всего одна. Я был пьян. Она сама пришла…
— Не продолжай. — Наталья подняла руку, останавливая его. — Мне не нужны подробности. Не надо объяснять, как именно вы дошли до этого. Мне нужен только факт.
— Она мне не сказала, — выдохнул Андрей. — Что беременна — не сказала. Я узнал только сейчас. От тебя.
Он поднял глаза. Красные, влажные, беспомощные. И Наталья вдруг поняла: в этом он не лжёт. Он действительно не знал. Все эти пять лет жил рядом с этой тайной и не подозревал о ней.
Но страшнее было другое. Эта новость не раздавила его окончательно. Она будто что-то в нём включила.
— Я хочу признать его, — сказал Андрей.
— Кого?
— Максима.
— Нет.
— Наталья…
— Нет. Ты этого не сделаешь.
Но она уже знала: сделает. Потому что внутри него очнулось то, что спало двадцать девять лет. Отец. Настоящий, упрямый, прилипчивый. Тот самый отец, который когда-то пропустил первые шаги Ильи, потому что был на стройке. Который забыл забрать Ирину из садика, потому что «закрутился». Для которого родительство всегда было чем-то отложенным, необязательным, существующим где-то на заднем плане.
И теперь это проснулось. Поздно. Некстати. Как человек, прибежавший на вокзал через два часа после ухода поезда.
Он хотел рассказать Ирине и Илье. Хотел сказать им: у вас есть брат. Не двоюродный. Родной. Самый настоящий.
Наталья представила лицо Ирины. Той Ирины, которая звонит ей каждое утро.