ровно в семь пятнадцать и спрашивает: «Мам, ты как?» Ирина, которая по субботам и воскресеньям привозит к ней двойняшек. Ирина, для которой отец — пусть отстранённый, пусть не лучший на свете — всё равно остаётся человеком, любящим её по-своему.
И теперь ей скажут: «Папа когда-то предал маму с вашей тётей Еленой. У вас есть брат. Смотри, вот фотография: сидит в грязной луже и смеётся».
Нет. Только не это. Никогда.
…К вечеру Наталья оказалась в «АТБ» возле полки с сырами. Она перекладывала в руках упаковки, хотя покупать их не собиралась: просто нужно было чем-то занять пальцы. Рядом остановилась женщина лет шестидесяти. В её корзинке лежали пакет молока, половинка хлеба и один банан.
Они молча стояли бок о бок, пока женщина вдруг не произнесла:
— Я теперь одна.
Наталья повернула к ней голову.
— Тридцать лет вместе прожили, а потом ушёл. Сказал: больше не люблю. Ни любовницы, ни скандала, ни объяснений. Просто вот так — разлюбил.
Женщина усмехнулась коротко, резко, будто кашлянула.
— Знаете, что хуже всего? Не тоска даже. А привычка к пустоте. Ляжешь ночью — и ногу не в кого упереть. Одеяло холодное. Матрас холодный. Вся кровать будто чужая.
— Мне правда очень жаль, — тихо сказала Наталья.
— Да не надо меня жалеть. За три года я на шпагат села, права получила, пса завела. Живу же. И, между прочим, не так уж плохо.
Она кивнула Наталье, взяла свою корзинку с молоком и одиноким бананом и направилась к кассам.
А Наталья осталась у сырной полки и подумала: вот он, один из вариантов. Собака. Шпагат. Тишина в квартире.
…Ей пятьдесят два. На фабрике всё так же тянет клеем. В столовой опять не хватает вилок. В ванной стоит новый шампунь. В постели — мужчина, который её предал. А в телефоне — чужой малыш с носом её мужа.
Наталья не понимала, что будет дальше. Но кое-что уже знала точно.
Елена знала всё. Каждый день присылала снимки. Каждый день смотрела с экрана ей прямо в лицо. Каждый день подписывала: «Вылитый папа». Она понимала, что Наталья однажды заметит. Возможно, именно этого и добивалась. А может, просто устала прятать тайну. Или, наоборот, наслаждалась этим. Теперь Наталья уже не могла разобрать. Да и не хотела.
Андрей не был чудовищем. Он был слабым. Обыкновенно слабым — как все, кто потом оправдывается: «так вышло», «не удержался». Одна ночь. Один цветок. Один ребёнок с тяжёлым, взрослым взглядом.
Ему нужна правда. Ему хочется всё произнести вслух, будто это смоет вину. Ему вдруг понадобилось стать отцом — сейчас, когда уже поздно, когда удобно, когда мальчик сам ест кашу и умеет сидеть в луже.
А Наталье нужна была только тихая кухня. Чистая тряпка у порога. Телефон, в котором нет ни одного сообщения со словом «Максим». И чтобы Ирина, как раньше, звонила в семь пятнадцать и говорила: «Мам, как ты?» А она отвечала бы: «Нормально, доченька. Всё нормально».
Но нормально уже не будет. Это Наталья тоже понимала.
А что с этим делать — не знал никто.