— Представляешь, кабачки держит, будто картошку: в целлофановом пакете и прямо в холодильнике. Второе лето ей толкую, что так их хранить нельзя.
— А учится хоть понемногу?
— Да кто её знает, — Тамара Павловна поднесла чашку к губам. — Борщ у неё выходит приличный, тут не спорю. А вот с закрутками беда: всё равно за ней приходится проверять, а иной раз и заново делать. Не чувствует она, что такие дела требуют точности.
Валентина понимающе вздохнула, и они снова ушли в свои разговоры. Я молча продолжала выдёргивать сорняки. Тяпка опускалась в суховатую землю и снова поднималась. Раз. Ещё раз. Снова вниз. Снова вверх.
Я тогда не стала обижаться вслух. Просто отложила это в памяти.
Матвей зашевелился в коляске и заплакал — проголодался. Я быстро вытерла ладони о штаны, подошла к нему и взяла на руки.
— Марина, грядку не оставляй! — донеслось с веранды. — Потом всё травой затянет!
Я стояла с сыном на руках. Он тянул ко мне ручки, тыкался лицом в грудь и просил есть. Тамара Павловна смотрела на нас с веранды.
— Сейчас, — сказала я тихо.
Не ей. Матвею.
Покормить его я смогла только потом, когда Валентина ушла. Минут через тридцать.
То лето длилось для меня тридцать четыре дня. Дмитрий приезжал не каждые выходные, но почти: три раза из четырёх. В пятницу вечером появлялся, а в воскресенье после обеда уже собирался обратно. «Мама одна, ей же кто-то должен помогать», — говорил он. У меня тоже был маленький ребёнок и две сотки огорода на плечах, но это у нас почему-то называлось «пожить на воздухе».
За эти тридцать четыре дня мы закрыли сто шестьдесят восемь банок. Воду я таскала от колонки, потому что шланг до грядок не доставал — каких-то пяти метров не хватало. И каждый раз приходилось идти с ведром. Я мыла банки, стерилизовала их, раскладывала овощи, заливала маринады, закатывала крышки. Тамара Павловна ходила следом и всё проверяла. Иногда молча забирала и переделывала. Именно молча — так было даже тяжелее.
В конце августа мы стали собираться домой. С собой нам дали четыре банки. Тамара Павловна вручила их Дмитрию.
— Вы ведь тоже старались, — сказала она.
Ему сказала.
Уже дома я пересчитала в голове: сто шестьдесят восемь банок всего. Нам — четыре. Меньше трёх процентов.
В октябре она позвонила и попросила привезти заготовки из погреба: мол, надо раздать. Дмитрий съездил. Потом всё разошлось — соседям, знакомым, каким-то детям, в церковь. Те четыре банки, что стояли у нас дома, оказались единственным, что осталось нам от всего того лета.
После этого я купила самый обычный школьный блокнот в клетку и сделала первую запись:
«2016 год — двадцать два дня, ноль банок.
2017 год — восемнадцать дней, две банки.
2018 год — тридцать четыре дня, четыре банки».
Не для скандала. Не для предъявлений. Просто чтобы помнить. Вдруг пригодится.
Потом пошёл пятый год. За ним шестой. Седьмой. Восьмой.
Порядок закрепился так прочно, будто огурец в рассоле. В мае Тамара Павловна звонила и сообщала дату. Не спрашивала, удобно ли нам. Просто говорила: «Приезжаете с пятнадцатого». Дмитрий отвечал: «Хорошо, мам». А я узнавала обо всём из его телефонного разговора — уже даже без удивления. Как о погоде: значит, так будет.
Родилась Полина. Теперь нас стало четверо. Дмитрий по-прежнему приезжал только на выходные, а я оставалась с детьми.
Тамаре Павловне к тому времени было шестьдесят три. Она часто повторяла, что спина у неё ноет, колени совсем плохие. Говорила об этом за завтраком, за ужином, на ходу, когда я проходила мимо с очередным ведром воды. Я воспринимала это как прямое указание: значит, всё должна делать я. И, по сути, так оно и было.
Прошлый год, 2025-й, побил все прежние рекорды.
Сорок семь дней.
Я считала их честно. Каждый вечер ставила в блокноте маленькую галочку.
С семи утра я уже была на грядках. Роса ещё держалась на листьях, и кроссовки промокали через десять минут. Тамара Павловна выходила ближе к девяти — с чашкой чая в руке. Обходила участок, смотрела, что сделано, и указывала, где не так. Я кивала и шла исправлять. Так проходило время до обеда. После обеда начинались банки. До ужина — варка, резка, стерилизация, закатка. После ужина — расставить, подписать, убрать.
К вечеру ноги гудели так, будто я весь день шла пешком по трассе, а спина горела огнём.
Дети всё время крутились поблизости. Матвей в тот год через день ездил в местный лагерь — я заранее оформила путёвку по какой-то «скидке для активного ребёнка». Полина оставалась со мной.
— Мам, пойдём купаться, — просила она примерно каждый час.
— Попозже, зайка.
— Ты всегда так говоришь.
И она была права. Я это знала, поэтому каждый раз мне было особенно тяжело отвечать теми же словами.
До озера ехать минут двадцать. За все сорок семь дней мы выбрались туда только три раза. Один раз — вместе с Дмитрием, в воскресенье, потому что он приехал в субботу. Ещё два раза я сама отпрашивалась у Тамары Павловны:
— Можно мы с детьми на час съездим?
Она смотрела в список того, что ещё не сделано, выдерживала паузу и отвечала:
— Ладно. Только быстро.
Быстро.
В июле Тамара Павловна разговаривала по телефону с Ириной, своей дочерью из Днепра. Я в это время стояла на кухне и отмывала банки. Окно было открыто, поэтому слышно было прекрасно.
— Мы тут с Мариночкой вдвоём всё хозяйство тянем, — говорила она. — Повезло Дмитрию с невесткой. Работящая попалась.
Я домыла одну банку и взяла следующую.
Вдвоём тянем хозяйство.
Не «Марина пашет, а я распоряжаюсь». Нет. Вдвоём. На равных.
Я намылила очередную банку, сполоснула её и поставила сушиться.
В конце августа мы подвели итог. Двести четырнадцать банок. Помидоры, огурцы, кабачковая икра, лечо, смородиновое варенье, яблочное варенье, компоты. У меня был отдельный список: я записывала каждую банку.
— Хорошо потрудились, — сказала Тамара Павловна.
— Хорошо, — ответила я.
— Всё в погреб.
— Угу.
Я смотрела на эти заготовки. Все двести четырнадцать банок стояли на столе ровными рядами. Кабачковая икра с чесноком, которую я варила три часа. Лечо из помидоров, собранных моими руками, потом ошпаренных и очищенных. Варенье из смородины, которую мы с Полиной стряхивали с кустов в июле, и после этого она ещё неделю ходила с фиолетовыми пальцами.
В каждой из этих банок была моя работа. Моё время. Мои руки. Но все они должны были уйти в погреб Тамары Павловны, а потом разойтись по соседям, знакомым и церквям. И ни одна из них не будет стоять у меня на полке.