Жара стояла такая, будто город с утра накрыли раскалённой крышкой: тридцать два градуса, густой воздух и незнакомый сначала запах, который я поняла только через несколько секунд. Море. Обыкновенное, настоящее море.
Полина выбралась из такси, прошла несколько шагов в сторону пляжа и вдруг остановилась. Просто застыла на месте и смотрела на воду — молча, не моргая, будто боялась, что всё исчезнет, если она шевельнётся. Потом повернулась ко мне и спросила почти шёпотом:
— Мам, можно уже сейчас?
— Сейчас, — ответила я.
И мы вошли в воду как были. В одежде. Все трое.
Матвей сначала попытался стянуть кроссовки, но быстро передумал, махнул рукой и пошёл в прибой прямо в них. Полина хохотала. Матвей тоже. А потом и я рассмеялась — громко, неожиданно для самой себя.
Вода оказалась тёплой. Потом Матвей звонил Дмитрию и с важностью докладывал:
— Пап, там двадцать шесть градусов. Представляешь? Почти ванна. Только волны есть.
Я всё равно думала о Дмитрии. Представляла, как он едет по дороге к матери, везёт пакеты с продуктами, инструменты, какие-то её просьбы, записанные в голове. Как Тамара Павловна выйдет на крыльцо, встретит его своим привычным вздохом, нальёт чай и начнёт рассказывать, до чего я неблагодарная. Что огород без меня погибнет. Что заготовки сорваны. Что такие невестки только беду в дом приносят.
Может быть, в их глазах так и было.
Но Полина держала меня за мокрую руку, платье прилипло к коленям, и никто никуда не гнал меня фразой «потом». А Матвей рядом нырял с маской и кричал на весь пляж:
— Мам, там рыба!
И ни один из моих детей в тот момент не услышал от меня: «Не сейчас».
На море мы пробыли двенадцать дней.
Утро начиналось с завтрака на террасе, откуда было видно воду. Потом мы шли на пляж. Потом покупали мороженое. Потом снова возвращались к морю. Полина заполняла свой блокнот рисунками: волны, чайки, крабы, которых мы находили под камнями. Матвей каждый день устраивал подводную экспедицию с маской, а вечером серьёзно отчитывался: сегодня заметил двух ставридок и одну мидию. Для него это было событие огромной важности.
Дмитрий написал четыре раза. Коротко, почти телеграфом.
«Дети нормально?»
«Мама молчит».
«У нас всё спокойно».
«Тут дождь».
В ответ я отправляла снимки. Дети на песке. Дети с рожками мороженого. Полина возле камня, на котором сидит чайка, а она протягивает ей кусочек хлеба. Дмитрий ставил сердечко. И больше ничего не писал.
Тамара Павловна за всё это время не прислала ни одного сообщения.
Я откладывала телефон в сторону и смотрела на море. Матвей уже несся ко мне с очередной находкой — то ракушка, то гладкий камешек — и орал:
— Мам, посмотри!
Полина сидела рядом, поджав ноги, и что-то старательно выводила в блокноте.
И вдруг я поймала себя на странном ощущении: впервые за много лет в голове не крутился список дел. Я не считала, что завтра надо прополоть, чем укрыть рассаду, сколько банок ещё не закрыто и где взять силы на вечер. Я просто сидела. Просто смотрела перед собой. Просто была там, где находилась.
Через неделю, вечером, когда мы ели мороженое на набережной, Полина спросила:
— Мам, мы ещё когда-нибудь сюда вернёмся?
— А ты хочешь?
— Очень, — сказала она. — Только чтобы без грядок.
Я рассмеялась. Не вежливо, не через силу, а по-настоящему. Так, что внутри будто разжалась какая-то тугая пружина.
Домой мы приехали восьмого июля. Загоревшие, сонные, немного измученные дорогой. Полина почти всю поездку рисовала в блокноте одно и то же — море, море, снова море. Матвей уснул ещё на выезде из города, с зажатыми в ладони ракушками.
Дмитрий встретил нас дома. Забрал чемодан, помог занести вещи. За ужином дети перебивали друг друга: рассказывали про крабов, которые прятались под камнями, про ночной просмотр фильма прямо на пляже, про арбуз, съеденный у самой воды, — самый вкусный арбуз на свете, если верить Матвею. Дмитрий слушал, кивал, улыбался им.
Позже, уже ночью, когда в комнате было темно, он сказал:
— Мама в этом году и половины банок не закрыла. Примерно девяносто вышло. Без тебя не успела.
Я промолчала.
— Ей тяжело было.
— Я тебя услышала, Дмитрий.
— Я просто сказал.
А я просто не ответила.
Тамара Павловна позвонила только через десять дней. С Полиной поговорила о море. Про Матвея спросила: ел ли нормально, не сгорел ли на солнце. Когда трубку передали мне, сказала одно слово:
— Привет.
И всё.
Сейчас август. Прошло уже пять недель. Нормально мы с ней так и не поговорили ни разу.
В её погребе в этом году стоит около девяноста банок. В прошлом было двести четырнадцать. Ирина, как выяснилось, так и не приехала — у неё внезапно появились свои дела. Дмитрий ещё раз ездил к матери в июле, помогал, чем мог.
Иногда я думаю: а вдруг не надо было так поступать? Вдруг эти двенадцать дней у моря не стоили той холодной тишины, которая теперь висит между нами. С Тамарой Павловной — точно. С Дмитрием — немного тоже. Ссор нет, криков нет, но напряжение чувствуется постоянно. Будто в рассол случайно насыпали не ту соль: вроде всё выглядит как прежде, а вкус уже другой.
Потом я беру в руки Полинин блокнот. Там уже пятнадцать страниц с морем. Ни одной грядки. На обложке она вывела: «Моё море. Лето две тысячи двадцать шестого».
И я понимаю: стоило.
Хотя иногда в голове всё равно звучит голос Тамары Павловны:
«Марина, что я тебе такого сделала?»
Тогда я не сказала ей правду. Ответила: «Ничего». А надо было иначе.
Надо было сказать: одна тысяча шестьдесят один день, Тамара Павловна. Сорок семь дней только за прошлое лето. Двести четырнадцать банок — и три из них нам домой. Надо было рассказать, как Полина спрашивала: «Мам, можно сейчас?», а я отвечала: «Потом». Надо было напомнить про зонтики и стебли, про её «это мои», когда банки передавались нам почти как милость. Про фразу «мы вдвоём хозяйство ведём», сказанную Ирине так, будто меня там вообще не существовало.
Многое надо было произнести вслух.
Но я не произнесла. Смолчала, как привыкла молчать за десять лет.
Дмитрий иногда по вечерам смотрит на меня долго и тихо. Я не всегда могу понять, что именно у него на душе. Может, ему жаль, что он оказался между мной и своей матерью. Может, он злится. Может, сам не способен разобраться. После той ночи мы больше к этому разговору не возвращались. Бывают темы, которые легче оставить лежать закрытыми, чем снова поднимать крышку.
Но одно я знаю точно: в следующем феврале я снова зайду на тот сайт. Снова выберу даты. И снова нажму кнопку «подтвердить».
Прошёл месяц. Тамара Павловна не звонит. Дмитрий ездит к ней один. Между нами всё ещё холодно — с ней сильно, с ним чуть тише, но тоже заметно. Девяносто банок вместо двухсот четырнадцати.
А Полина нарисовала море.
И я до сих пор спрашиваю себя: я наконец поступила правильно — или всё-таки оказалась эгоисткой, которая ради отпуска оставила пожилую женщину один на один с огородом?