Тогда люди нашли молодую рысь с серьёзной травмой. Олег Сергеевич помог организовать её перевозку в центр помощи диким животным. Выпустить Тайгу обратно в лес так и не получилось: она осталась жить в просторном, оборудованном специально для неё вольере.
Свёкор наведывался туда постоянно. То привозил корм и лекарства, то инструменты, то просто помогал сотрудникам что-нибудь подкрутить, починить или перенести. Как только он подходил к ограде, Тайга порой выходила из глубины вольера. Олег Сергеевич был уверен: узнаёт. Работники центра мягко шутили, что рысь скорее узнаёт пакет с мясом. Он на такие слова каждый раз обижался всерьёз.
Как-то я поехала вместе с ним и впервые увидела его совсем другим. У вольера он простоял минут двадцать. Не распоряжался, не торопил, не повышал голос, не требовал, чтобы животное немедленно подошло. Просто молча ждал. Тогда я заметила вслух, что к рыси у него терпения куда больше, чем к людям. Он ответил, что рысь не несёт чепухи. Я сказала, что, возможно, именно поэтому она с ним и не спорит. В тот вечер он говорил со мной заметно мягче обычного. Правда, хватило этого примерно на три дня.
С чего всё сорвалось
Поводом стала самая обычная кружка, которую Илья оставил возле компьютера. Олег Сергеевич вошёл в комнату, даже не постучав, и тут же начал отчитывать мальчика. Илья без грубости сказал, что сам уберёт за собой, но свёкор услышал в этом не ответ, а неповиновение.
Я вышла из кухни и спокойно произнесла, что на ребёнка никто не должен так давить. В ответ он приказал мне замолчать. Я не стала молчать, потому что он разговаривал с моим сыном как с провинившимся подчинённым. Олег Сергеевич обозвал Илью здоровым лосем. Мальчик вспыхнул, а я сказала только одно слово: «Хватит».
Именно это слово хозяин дома терпеть не мог. С какой стати я решаю, когда ему хватит? Уже через минуту мы стояли у подъезда, а весь двор слышал его крик: «Забирай своих детей и катись отсюда, приживалка!» И в тот раз я действительно ушла.
Дмитрий не сразу пошёл за нами
Это оказалось больнее, чем сама оскорбительная фраза. Муж подошёл к машине и попросил дать ему немного времени, чтобы поговорить с отцом. Я сказала, что еду с детьми в гостиницу, а на следующий день буду искать жильё. Он попросил меня подождать. Я посмотрела на него и ответила: «Дмитрий, ты уже слишком долго стоишь на месте».
Он побледнел, но я всё равно завела машину и уехала. Дети всю дорогу сидели молча. Только когда мы оформлялись в гостинице, Илья спросил, останется ли Дмитрий с нами. Я ответила честно: не знаю. В тот момент я правда этого не знала.
Ночью муж приехал не с пакетами еды и не с просьбой снова потерпеть его отца. Он стоял в коридоре с двумя сумками. Сказал, что это его вещи, а отцу он уже сообщил: переезжает. Олег Сергеевич назвал сына подкаблучником и заявил, что тот всё равно ещё вернётся.
Илья выглянул из комнаты. Дмитрий посмотрел на него и попросил прощения за то, что промолчал возле подъезда. После этого я впустила мужа. Не обратно в наш брак — из него он ещё не уходил. Просто в гостиничный номер. А дальше нам пришлось заново, по кускам, собирать ту близость, которая раньше казалась прочной.
Мы сняли жильё
Пока ждали ключи от новой квартиры, устроились в небольшой трёхкомнатной. Она стоила дороже, чем нам хотелось, зато там никто не пересчитывал котлеты и не решал, кто сколько имеет право съесть. Первую неделю Дмитрий часто звонил отцу. Олег Сергеевич то бросал трубку, то повторял, что жена настроила сына против родной семьи.
На третьей неделе Дмитрий впервые ответил ровно и твёрдо: никто его не настраивал, отец сам выгнал его семью из дома. В ответ Олег Сергеевич уточнил, что выгнал не его семью, а только «её детей». После этих слов сын впервые сам завершил разговор.
Потом он долго сидел на кухне и признался: только в пятьдесят три года понял, как страшно всю жизнь пытаться заслужить у собственного отца право считаться взрослым человеком. Так для нашей семьи начался непростой, болезненный, но в итоге нужный год.
Почти без контактов
Дмитрий время от времени ездил к отцу. Я — нет. Детей мы тоже не заставляли. На праздники передавали поздравления, не больше. Несколько раз Олег Сергеевич просил привезти внуков, но сын напоминал ему: он сам отказался считать их своими. Возражать после этого становилось всё труднее.
Тайгу свёкор навещать не перестал. Однажды сотрудница центра прислала мне фотографию: Олег Сергеевич сидит у ограждения, а рысь лежит примерно в десяти метрах от него. Подпись была такая: «Ваш суровый сегодня молчит уже два часа. Рекорд». Я показала снимок Дмитрию. Он тихо сказал, что хоть кто-то учит его отца выдерживать паузу.
Монеты
От своего ритуала с тремя десятками Олег Сергеевич не отказался. Как-то он потерял одну монету и позвонил Дмитрию узнать, не завалялась ли у него десятка. Сын предложил принести любую, но отец возмутился: нужна была не просто монета, а именно 2012 года. «Деньги у меня есть, — объяснил он. — Мне правильной десятки не хватает».
Так Олег Сергеевич сам, без всяких подсказок, выразил суть своей домашней экономики: ценность имел не человек, а то, насколько точно он занимает отведённое ему место. Через неделю монета нашлась под диваном, и привычный порядок был восстановлен. Только квартира всё равно оставалась пустой, а сын приезжал ненадолго и без детей.
Больница
Через одиннадцать месяцев после того скандала Олегу Сергеевичу стало плохо. Понадобилась госпитализация, а затем восстановление в реабилитационном отделении. Дмитрий разговаривал с врачами.