— Зарплату уже перечислили? Ну-ка показывай, сколько пришло! — услышала я вместо обычного «здравствуй», едва успела провернуть ключ в замке и приоткрыть дверь.
На площадке стояла Тамара Викторовна. Она опиралась на свой неизменный зонт-трость так торжественно, будто это был не зонт, а жезл власти. Лицо у свекрови выражало важность государственного масштаба и полную уверенность в том, что явилась она не в гости, а на законную проверку.
Было десятое число. Именно в этот день бухгалтерия обычно переводила мне зарплату, а Тамара Викторовна, как выяснилось, мысленно назначала себя главным ревизором семейного бюджета.
Я смотрела на неё и не торопилась посторониться. Удивительная всё-таки особенность: когда речь идёт о её собственных делах, человек громче всех требует независимости, зато семейную взаимовыручку почему-то начинает исключительно с чужого кошелька.
— Добрый вечер, Тамара Викторовна, — ровно сказала я. — Заходите. Только отчёты по финансам я домой не ношу.
Свекровь фыркнула, явно не оценив шутку, но через порог всё же прошла. Плащ она сняла резким движением, кинула на пуфик и уверенной хозяйской походкой направилась на кухню.
— Деньги показывай! — весело рявкнул из гостиной Борис.
Тамара Викторовна вздрогнула и метнула злобный взгляд в сторону клетки. Наш серый жако отличался не только редкой сообразительностью, но и совершенно убийственной памятью на чужие голоса и интонации.
Свекровь он невзлюбил ещё с прошлого года. Тогда она гостила у нас и, раздражённая тем, что Борис слишком громко раскалывал орех во время её любимого сериала, запустила в него диванной подушкой. Попасть не попала, зато попугай сделал для себя важные выводы. А самое неприятное для Тамары Викторовны заключалось в том, что он запомнил почти всё, что она тогда кричала.
На кухне свекровь устроилась за столом, сложила перед собой руки и приняла такой вид, будто собиралась принимать доклад о положении дел в стране.
— Ты, Ольга, свои колкости оставь, — произнесла она голосом человека, который давно привык допрашивать и выносить приговоры. — Я пришла не просто так. У Алины положение совершенно тупиковое.
Алина, моя золовка, к своим сорока четырём годам умудрялась оказываться в «совершенно тупиковых» обстоятельствах с завидной регулярностью. То ей срочно нужен был новый гардероб, потому что прежний неожиданно перестал соответствовать сезону. То её измученной нервной системе требовалось восстановление где-нибудь у моря, желательно с хорошим отелем и видом из окна.
— И что случилось теперь? — спросила я, садясь напротив. — Снова нервы требуют срочного спасения?
— Кухня! — почти трагическим шёпотом выдохнула Тамара Викторовна. — Алина делает ремонт. Она уже внесла небольшой задаток за гарнитур, но чтобы окончательно оформить заказ и поставить каменную столешницу, ей не хватает очень серьёзной суммы. Там будет встроенный винный шкаф, фасады из натурального массива, всё дорогое, качественное, как положено. Алинушка имеет право на нормальный комфорт.
— Я её прекрасно понимаю, — кивнула я. — Каменная столешница — вещь красивая. А винный шкаф вообще предмет первой необходимости, особенно если денег на него нет.
— Вот именно, денег-то и не хватает! — оживилась свекровь, сарказма, разумеется, не услышав. — Алина вся на нервах. Кредит брать — чистое разорение. Поэтому я всё взвесила и решила: вы с Максимом должны ей помочь. Вы живёте нормально, дети у вас уже взрослые, ипотеки нет. Я прикинула: если ты каждый месяц, сразу после зарплаты, будешь переводить Алине определённую часть своего дохода, то за полгода мы полностью закроем этот кухонный вопрос.
Я не почувствовала ни растерянности, ни вспышки ярости, ни желания немедленно повысить голос. Во мне проснулось лишь сухое, почти исследовательское любопытство: существует ли вообще у человеческой наглости предел, после которого её обладатель сам замечает, какую нелепость произносит?
— То есть, Тамара Викторовна, вы явились ко мне именно в день начисления зарплаты?