И речь уже шла бы не только о фасадах из массива, а ещё и о каком-нибудь роскошном полу из дорогого красного дерева.
Тамара Викторовна резко выпрямилась, будто ей за шиворот плеснули ковш ледяной воды.
— Ты вообще понимаешь, что говоришь?! — выдохнула она, побледнев от возмущения. — Этот вклад — на мои похороны! Это мой запас на старость, моя защита! Как у тебя язык повернулся даже подумать о моих деньгах?!
— Да какие похороны, живите себе долго и спокойно, — я равнодушно махнула рукой. — Просто удивительно: традиции особенно важны, когда оплачивать их должен кто-то другой. Пять минут назад вы так уверенно объясняли, что деньги — ерунда, если родной дочери срочно понадобился встроенный винный шкаф. Так зачем вам тогда эта «подушка», если рядом такая дружная семья? Мы же, как вы сами говорите, своих не бросаем. А вклад у вас просто лежит без дела. Алине он сейчас явно нужнее.
— Я тебя люблю, честно говорю! — вдруг протянул из комнаты Борис таким ехидным голосом, что сразу стало понятно: он пародирует Алину в те моменты, когда та выпрашивает у матери очередную дорогую вещь.
— Заткнись, пернатое недоразумение! — сорвалась Тамара Викторовна в сторону коридора, окончательно потеряв образ благородной, мудрой матери семейства.
Потом она снова повернулась ко мне и, уже почти шипя, произнесла:
— Ольга, не надо всё переворачивать! Моя пенсия — это совсем другое. Это неприкосновенно. А Алина молодая, ей надо обустраивать квартиру, создавать нормальные условия. У неё нет таких возможностей, как у вас.
— Зато у неё есть машина, — впервые за всё это время спокойно сказал Максим.
Он говорил негромко, но в кухне сразу стало тише.
— Почти новый кроссовер, между прочим. Она его в прошлом году купила.
— И что теперь?! — взвизгнула Тамара Викторовна, резко обернувшись к сыну. — Ей пешком ходить, по-твоему?!
— Зачем пешком? — искренне удивилась я. — Можно продать кроссовер, взять обычный седан с пробегом, без претензий. Разницы как раз хватит и на итальянскую кухню, и на все эти красивые мелочи. Очень справедливо получается: Алина немного уступает в комфорте ради мечты, вы отдаёте вклад ради дочери, а я потом с удовольствием зайду к ней в гости и выпью бокал вина из того самого нового шкафа. Вот это и будет настоящее семейное участие.
Тамара Викторовна со всей силы ударила ладонями по столешнице.
— Вы что, издеваетесь?! Вы уже мои деньги делите?!
— Не ваши, а общесемейные, — мягко уточнила я, сохраняя совершенно спокойное выражение лица. — Вы же именно этим занимались, когда пришли ко мне. Или принцип «в семье чужих денег не бывает» работает только в одну сторону — когда платить должна я?
Она застыла. По лицу свекрови было видно: внутри у неё стремительно рушится вся заранее подготовленная схема. В глазах мелькнул испуг человека, который вдруг понял, что аккуратно поставленный для другого капкан захлопнулся на его собственной ноге. Тамара Викторовна всегда считала помощь святой обязанностью, но только до той минуты, пока эту помощь не просили лично у неё.
— Максим! — наконец выкрикнула она, хватаясь за последний аргумент. — Ты слышишь, как твоя жена со мной разговаривает? Она отказывается поддержать твою сестру! Она смеётся над собственной свекровью!
Максим оттолкнулся от столешницы и подошёл ближе. Двигался он спокойно, без резкости, но от этой сдержанности становилось только тяжелее.
— Я всё слышу, мам, — произнёс он ровно. — И всё вижу. Ты пришла в наш дом не поговорить, а залезть в кошелёк моей жены ради очередной прихоти Алины. Причём пришла специально, пока меня не было, рассчитывая надавить на Ольгу до моего возвращения.
— Я хотела как лучше! Для семьи! — попыталась возмутиться Тамара Викторовна, но прежней уверенности в голосе уже не осталось.
— Для какой именно семьи? — жёстко перебил Максим. — Для тебя и Алины? Тогда решайте сами. А мы с Ольгой — отдельная семья. Если Алине нужна каменная столешница, пусть заработает. Если ты хочешь ей помочь — снимай свой вклад. Но чтобы я больше ни разу, слышишь, ни разу не услышал в этом доме разговоров о том, как моя жена распоряжается своими деньгами.