Он рывком оторвался от косяка и выпрямился, будто его окатили ледяной водой. На мать Андрей смотрел уже совсем иначе — глаза потемнели, лицо застыло. Видимо, осознание того, что тебя использовали вслепую, да ещё собственная мать, действует быстрее любого нашатыря.
Не сказав ни слова, он вытащил телефон, ткнул в экран и сразу включил громкую связь. Долго ждать не пришлось.
— Денис, ты где? — голос у Андрея стал глухим и жёстким.
— В машине торчу, — лениво отозвался из динамика деверь. — Мама велела не подниматься, пока она Юлию не дожмёт. Ну что, уже можно? А то мы мою квартиру жильцам сдали, оплату за три месяца вперёд забрали!
Наталья Сергеевна дёрнулась к телефону, но Андрей шагнул назад, не позволив ей даже коснуться аппарата.
— Поднимайся и забирай свои сумки, — отчеканил он. — Жить ты здесь не будешь.
— Это ещё почему?! И куда мне теперь деваться?! — взвился голос в трубке.
— К маме. У неё двухкомнатная квартира и давление. Заодно будет следить за твоим гастритом. А деньги за аренду своей студии тоже ей отвезёшь.
Он оборвал звонок.
— Мам. На выход, — рявкнул Андрей так, что на кухне звякнула ложка. — Спускайтесь. Если через пять минут вас во дворе не будет, я сам выброшу Денисовы пожитки ему под ноги. Пусть работу ищет, бездельник, а не пытается сделать из моей жены бесплатную прислугу.
Наталья Сергеевна на секунду застыла, словно не веря, что это говорит её сын. Потом вскочила, схватила сумку и, громко стуча каблуками, понеслась в прихожую. Дверь хлопнула так, что дрогнула рама. Андрей молча подхватил баулы, прижал коробку к боку и вышел следом.
Я осталась в тишине. Квартира будто снова стала моей — спокойной, тёплой, привычной. В воздухе всё ещё держался густой запах копчёностей.
Минут через десять в замке повернулся ключ. Андрей вернулся, прошёл на кухню и долго мыл руки, словно смывал не грязь, а всю эту мерзкую сцену. Потом сел на своё место. Сначала посмотрел на тарелку с горячей солянкой, потом на меня. Напряжение ещё не ушло из его лица, но в глазах уже появилось другое — тихая, упрямая гордость человека, который наконец провёл черту.
Я без лишних слов взяла ломоть ароматного ржаного хлеба, густо намазала его ядреной домашней горчицей и положила рядом с его тарелкой.
— Ешь, хозяин, — ровно сказала я, наливая себе суп. — А то остынет.
Андрей шумно выдохнул, взял ложку и зачерпнул густой бульон.
А герань на лоджии, между прочим, тем летом цвела особенно пышно.