— Алёна? Это ты, что ли?
Галина Сергеевна застыла возле плиты: ложка повисла над кастрюлей, где тихо побулькивали щи. Пар уходил в сторону окна, потому что вытяжка ещё с марта стояла мёртвая.
— Ба, ну конечно я. Не узнала?
— А как тебя узнаешь, родная? Два года ни слуху ни духу. А тут вдруг — здрасте, приехали.
На линии повисло молчание. Галина Сергеевна прикрутила газ, опустилась на старенькую табуретку. Кот Юрий тут же подошёл и уткнулся тёплой мордой ей в колено.
— Бабушка, ты как? Здоровье не шалит? Ешь нормально? Давление меряешь?
— Давление сто тридцать на восемьдесят. Хоть сейчас в космос отправляй. Ты лучше скажи, что случилось?
— Ничего, ба. Просто соскучилась. Вспоминала тебя и подумала: хватит тянуть, надо набрать.
Два года. Ни короткого звонка, ни открытки, ни обычного: «Бабушка, ты как там?» Молодая семья, Киев, съёмная однокомнатная квартира на Троещине. Галина Сергеевна вроде бы и не сердилась. Она принадлежала к тем людям, которые не обижаются вслух, а просто постепенно привыкают. Вот и привыкла. Загасила в себе это ожидание, будто крошечный уголёк: не залила водой, нет, просто перестала на него дуть.
А теперь он снова едва заметно потянул теплом.
— У нас всё нормально, муж хороший. Он в строительной фирме работает, я из дома тексты пишу, копирайтером. Жильё пока снимаем, но ничего, справимся. Бабушка, правда, я очень по тебе скучала. Люблю тебя. Я ещё позвоню.
Галина Сергеевна крепче прижала телефон к уху и на секунду закрыла глаза. Юрий уже забрался ей на колени — тяжёлый, семь килограммов живого тепла, — и сразу завёл своё довольное урчание.
— И я тебя люблю, Алёна. Ну, пока, милая…
Связь оборвалась. Кухня снова наполнилась тишиной. За стеклом стоял сырой октябрь: мокрая рябина темнела у подъезда, фонарь нервно подмигивал в лужах. Галина Сергеевна ещё немного посидела, медленно поглаживая кота.
— Юра, а Юр… Чего это она вдруг вспомнила?
Кот только сощурился и глаз не открыл.
Через семь дней телефон зазвонил снова. Потом — ещё через неделю. И так пошло: по средам, почти минута в минуту. Алёна набирала вечером, когда заканчивала работу. Голос у неё был уставший, но какой-то оживлённый, будто она сама радовалась этим разговорам. Говорили долго — час, а бывало, и полтора. Галина Сергеевна садилась в своё кресло с продавленным сиденьем и полотенцем вместо подголовника и слушала.
Алёна рассказывала про Киев. Про цены.
— Ба, ты представить не можешь. Десяток яиц — уже пятьдесят гривен. Пятьдесят! Ты где покупаешь, в «АТБ» или на базаре?
— На базаре беру. У Рустама. Татарин он, зато яйца свежие, не то что ваши магазинные.
— Рустам? Это что, такой магазин?
— Да какой магазин, Алёна. Базар он и есть базар.
— А, поняла. Домашние, значит. Домашние — это хорошо.
Галина Сергеевна умолкала и слышала в трубке шуршание бумаги, потом короткий вздох.
Алёна стала спрашивать рецепты.
— Борщ без фасоли, Алёна, запомни: без фасоли. Свёкла, капуста, томат, зажарка на сале, если найдёшь хорошее. Котлеты через мясорубку два раза прокрути, не ленись. На блины молоко бери тёплое, но не кипяток, иначе всё комками пойдёт. Холодец — только свиные ножки, никакого желатина. Желатин — это для тех, кому возиться неохота. Уяснила?
Алёна старательно записывала, а Галина Сергеевна диктовала, будто снова была кому-то по-настоящему нужна. Сорок лет она отдала швейной фабрике, шила чужие платья и пальто, но готовила так, что соседи на лестничной площадке не раз останавливались и выпытывали рецепт.