— у неё есть отдельная комната, оформленная на неё. На Печерске, бабушка, представляешь? Почти самый центр Киева. Её продадим. Твою квартиру тоже выставим. Сложим всё вместе и возьмём дом. Не где-то далеко — под Киевом, с участком. Хороший, просторный. Три спальни: одна тебе, одна нам с Дмитрием, третья — для ребёнка, когда появится. Кухня будет общая, я сама готовкой займусь. Два санузла, чтобы никому не мешать. Во дворе садик, лавочка под деревом. Будешь сидеть там в тени, отдыхать. И главное — мы рядом. Всегда. Если что-то случится, сразу поможем, не бросим.
Галина Сергеевна молчала и слушала. В голове уже возникала картинка: домик, зелень, скамья под ветками, две ванные комнаты, три отдельные спальни. Именно три.
— А деньги? — наконец спросила она.
— Какие деньги?
— От моей квартиры. Они ведь пойдут в общий дом. Дом получится вроде как для всех. А на бумаге как это будет?
— В смысле, на какой бумаге, бабушка?
— Вот я и спрашиваю: на какой.
На другом конце повисла пауза. Не короткая, неловкая. Долгая. Галина Сергеевна слышала даже дыхание Алёны — сбивчивое, частое.
— Бабушка, ты сейчас о чём вообще? Мы же родные. Одна семья.
Галина Сергеевна тяжело выдохнула. Так вздыхают люди, которые заранее понимают: следующие слова обидят. Но всё равно произносят их.
— Алёна, детей у вас с Дмитрием пока нет.
— Ну нет.
— Но потом ведь будут?
— Наверное. Только при чём тут это?
— А вот как раз ни при чём. Дело не в детях. Дело в другом. Сейчас вы с Дмитрием любите друг друга, у вас всё хорошо. А что будет потом? Кто знает? Вдруг разойдётесь? Я продам жильё, вложу все деньги — и куда мне потом деваться? Мне семьдесят восемь, Алёна. Не сорок восемь. Начинать заново мне уже не с чего. На улицу идти?
— Бабушка, ну что ты такое говоришь!
— И ещё скажу. Начнём жить вместе — рано или поздно пойдут ссоры. У всех так бывает. Я стану переживать, тебя защищать, Дмитрия раздражать. У меня характер не мёд, ты знаешь. Начну замечания делать — по привычке, по старости, от заботы. А он со временем меня возненавидит. И буду я сидеть в той своей комнате. Маршрут один: спальня, кухня, туалет, обратно спальня. Хоть два санузла, хоть три — какая разница?
— Бабушка, это уже какие-то страшилки…
Она сказала это тихо. Почти шёпотом.
— Не страшилки. Просто я смотрю на вещи трезво.
— Трезво, конечно.
— Да, трезво.
— У нас с Дмитрием любовь. Настоящая. На всю жизнь.
Галина Сергеевна не фыркнула, не усмехнулась, даже голос не повысила. Ответила спокойно, без злости:
— Твоя мама тоже так говорила. Тоже думала — на всю жизнь. Ты ведь помнишь, чем всё закончилось?
Наступила тишина. Тяжёлая, плотная, будто её можно было потрогать рукой.
— Я тебе добра хочу, Алёна. Честно. Но рисковать всем, что у меня осталось, не буду.
Снова молчание.
— Ладно, бабушка. Спокойной ночи.
Связь оборвалась.
Галина Сергеевна опустила телефон на подлокотник кресла. Кот не спал: сидел на подоконнике и внимательно смотрел на хозяйку. За стеклом подмигивал фонарь. Чернели мокрые ветки рябины, блестел после дождя асфальт. В доме напротив на четвёртом этаже окна были тёмными.
Она спросила себя, правильно ли поступила.
Правильно.
Тридцать пять лет она жила одна. Дочь пропала в пьянстве. Алёну вырастила — и отпустила. Все кого-то отпускают. А некоторые потом забывают дорогу назад. Так бывает. Так устроена жизнь.
Алёна не злая. Просто молодая. Молодым кажется, что всё решаемо: продать, купить, переехать, посадить бабушку в саду, варить борщ, жить дружно. На словах это всегда красиво. Очень красиво. А на деле — комната на Печерске, которую «продадим». Квартира, которую тоже «продадим». Дом под Киевом, который «купим на всех». А подтверждающих бумаг — ни одной.