Одни только слова: «Мы же родные люди».
Галина Сергеевна не была черствой и недоверчивой до злости. Нет. Просто жизнь давно научила её отличать тёплые речи от настоящих гарантий. Циник ни во что не верит. А человек с опытом верит, только руку с ключами из кармана не вынимает. Или даже проверять не станет — просто своего не отдаст.
Алёна в следующую среду так и не набрала.
И через неделю — тоже.
Сначала Галина Сергеевна прислушивалась к телефону. Потом перестала. А потом вдруг поняла, что уже и не ждёт звонка. И почему-то обиделась — не на внучку, а на себя. На Алёну злиться было глупо.
Валентина Юрьевна попалась ей на лестничной площадке. Как всегда — с авоськой, в которой болталась бутылка кефира.
— Галь, а Алёна твоя что, совсем пропала? Не звонит?
— Не звонит.
— А ты сама?
— А я что? Я её поняла.
— И что ты поняла?
— Раз молчит, значит, дошло. Поняла, что ничего ей тут не обломится. И что я не такая уж простушка.
Валентина Юрьевна внимательно на неё посмотрела. Несколько секунд молчала, потом медленно кивнула.
— А может, она обиделась? Мало ли, сказала ты ей что-нибудь резкое. Молодёжь сейчас тонкокожая.
— Ну обиделась — значит, обиделась. Имеет право. А у меня своё право есть: не отдавать единственное жильё и не доживать потом где-нибудь под забором. Понятно?
Соседка ничего не сказала. Поднялась выше, на третий этаж. За ней глухо стукнула дверь.
Галина Сергеевна ещё немного постояла на площадке. В подъезде пахло хлоркой, кошками и жареной картошкой из чьей-то кухни. Шахта лифта чернела пустым провалом: ни кабины, ни дверей, только темнота. Обещали начать ремонт с понедельника. Наконец-то.
Вечером она поставила борщ. Свёклу натёрла крупно. Капусту нашинковала тонкими полосками. Томатной пасты положила полную ложку, с верхом. Зажарку сделала как положено: сало, лук, морковь. Фасоль не добавляла. Алёна ведь тоже записывала: без фасоли. Это важно.
Галина Сергеевна стояла у плиты и медленно водила ложкой по кастрюле. На подоконнике дремал кот Юрий, но один глаз держал приоткрытым — будто контролировал хозяйку.
Она думала, что Алёна, может, и вправду хотела добра. Именно тогда, в момент разговора, хотела искренне: бабушка рядом, сад, лавочка, домашний обед. Всё красиво. Только за этой красивостью торчало слишком многое. Квартира. Деньги. Дом «для всех», который ничем не подтверждён. Алёна не плохая. Просто практичная. А молодые теперь почти все такие. Это не грех. Это время такое.
Галина Сергеевна выключила газ, накрыла кастрюлю крышкой. Пусть борщ постоит, дойдёт.
Потом опустилась в кресло и погладила кота. Юрий довольно замурлыкал, свернулся клубком и поджал лапы под живот.
— Хорошо тебе, Юрий, живётся, прохвост. Спишь да ешь.
Кот, разумеется, ничего не ответил. Только плотнее прикрыл глаза и уснул.
Утром всё пошло по обычному кругу: рынок, как по расписанию. У Рустама — свежая свёкла, морковь, пучок укропа, домашние яйца. У молочницы — кефир в большой пластиковой бутылке. Обычное октябрьское утро. Пятый этаж без лифта. Руки уже не те, силы тоже не прежние. Но несёт же. Пока ещё несёт.
Дома она разложила покупки по местам и села возле окна. Солнце било в стекло, в луче плавали пылинки — медленно, спокойно, будто им вовсе некуда было спешить. Телефон лежал на подоконнике и молчал.
Галина Сергеевна смотрела на него. Телефон будто смотрел обратно.
И она подумала: а ведь всё могло получиться иначе. Могло. Будь рядом другой человек. Будь на руках бумаги. И будь ей не семьдесят восемь. Будь.
Слишком много этих «будь». А жизнь на них не строится.